Правда, все это происходило лишь до определенной поры. Внезапно Михаил, который вдруг оказался прямо за спиной, обхватил одной рукой меня за шею, а второй закрыл рот.
— Не кричи, а то твой напарник услышит, — шепнул он.
Вариантов ответить у меня была масса. К примеру: «Никакой он не напарник», или «Какого черта?», и даже наконец «Юния, фас!». Однако ничего сказать я не смог. Тяжело говорить, с закрытым ртом. Что интересно, лихо никак не отреагировала на действия нового знакомого. Правда, и Егерь почти тут же отпустил меня. Вот только медленно, словно боялся, что я действительно заору.
Когда я повернулся к нему, чтобы высказать свой протест против таких манипуляций, то увидел Михаила, загадочно прижимающего палец к губам. Он поманил рукой и шагнул в сторону. Я чуть-чуть поколебался, но последовал за ним.
Отошли мы совсем немного, после чего Егерь достал со слова какой-то камень и сунул мне в руки.
Причем вышло так естественно, что я даже не подумал, что это может быть ловушкой. Схватил неровный, со множеством пор и шероховатостей булыжник размером почти с человеческую голову, после чего услышал совсем неожиданное.
— Интересный экземпляр.
И вот теперь чуть не заорал от страха. Потому что говорил тот самый камень. Первым и наиболее естественным желанием было отбросить мерзкий говорящий булыжник прочь. Что, собственно, я и сделал.
— Блин, ты чего кидаешься? — возмутился камень.
— Матвей, действительно, можно поаккуратнее, — заметил Егерь. — Все же артефакт.
И сам поднял булыжник. Которому и приказал:
— Я тебе много рассказать не смогу. Так, по мелочи и лишь за последнее время.
— Колянстоун, не раздражай меня. Не забывай, почему я почти не достаю тебя со Слова.
— Да рассказываю, рассказываю. Мертвая фурия, грифониха, лесной черт, бес. Бес обычный, среднестатистический. Даже обидно, что ли. Все такие редкие, а он…
— Задолбал, — ответил Михаил, убирая на слово артефакт тире камень.
— Это чего? — зачарованно спросил я.
Нет, я привык ко всякому за последние несколько месяцев. Однако Егерь смог меня удивить.
— Артефакт. Вроде как рубежника при жизни сильно прокляли, а потом голову отрубили. Но как-то плохо и не до конца. Он не умер, а долго мучался. Закостенел и превратился в камень. Но это он так рассказывает, я бы Колянстоуну сильно не верил.
— Колянстоуну? — на автомате повторил я.
— Его при жизни звали Николай. А когда он стал вот этим, не знаю уж кем, то решил на иностранный лад добавить к имени «стоун». Так-то как артефакт — он неплохой.
