— Извини, — сказал он, не очень понимая, за что он извиняется, если только не за то, что впустил Барри Саксона в свой кабинет. — Я не собирался упоминать ничего подобного. Я хотел спросить тебя о сестре Алекса Грейвса, Филлипе.
— А что с ней? — сказала Эбигейл осипшим голосом.
— Ты сказала мне, что твой отец заставил ее есть из его рук, когда мы встретились.
— Да, — сказала Эбигейл.
— Она тогда немного побродила по ферме, да?
— Пришла навестить своего брата, да, — сказал Эбигейл, которая явно старалась звучать нормально. — Что ты делаешь на шоссе A40?
— Еду в Торнбери.
— Никогда о таком не слышала. Ладно, хорошо — я тебя отпущу.
И прежде чем Страйк успел сказать что-то еще, она повесила трубку.
Страйк оглянулся на Робин.
— Что ты думаешь?
— Я думаю, она хорошая, — сказала Робин. — Надо ехать.
Она включила двигатель и, дождавшись перерыва в движении, выехала на дорогу.
Они ехали минут пять, не разговаривая друг с другом. Стремясь создать более благоприятную атмосферу, Страйк наконец сказал:
— Я не собирался вспоминать о ее кошмаре. Я чувствую себя неловко из-за этого.
— И где же эта деликатность, когда речь идет о Флоре Брюстер? — холодно спросила Робин.
— Ладно, — сказал Страйк, теперь уже уязвленный, — я и близко не подойду к чертовой Брюстер, но поскольку ты единственная, кто испытал на себе весь чертов ужас Чепмена…
— Я никогда не называла это “ужасом”, я не говорила, что я пережила военные преступления или что-то еще…
— Черт возьми, я не говорю, что ты преувеличиваешь, насколько все было плохо, я говорю, что если есть свидетель того, что они действительно кого-то убили, я бы подумал…
— Дело в том, — сердито сказала Робин, — что Эбигейл Гловер больше в твоем вкусе, чем Флора Брюстер, поэтому ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что расстроил ее, тогда как…
— Что это значит, “больше в моем вкусе…”?
— Поднимается на ноги, поступает на пожарную службу, делает вид, что ничего этого не было…
— Если тебе от этого станет легче, у нее пограничные проблемы с алкоголем и, похоже, она безрассудно распутна.