Я заеду в любимую кофейню.
Брат безразлично пожал плечами и как ни в чём не бывало потягивал коричневую бурду из крохотной чашки.
Мне даже смотреть на это было противно, не то, что пить.
Есть женщины, которых нельзя подпускать к продуктам — всё испортят. Оксана умудрялась испоганить даже элитный сорт арабики.
— Ты знал, что Мила была беременна? — спросил у брата, пристально наблюдая за его реакцией.
Он оторвался от своего смартфона, кинув на меня мимолётный взгляд.
— Узнал на похоронах. А что?
— Да ничего.
Почему мне не сказал? — спросил я, мгновенно закипев злостью.
Всю ночь пытался перемолоть её во что-то другое, но так и не смог.
— Ну, вот ты узнал этот прискорбный факт. Что-то в мире изменилось?
— Изменилось. Беременность была семь недель. В то время мы ещё встречались. Мила считалась моей невестой. Это был мой ребёнок.
— Поправочка, — усмехнулся Ваня. — Он мог быть твоим ребёнком. С той же долей вероятности, что ребёнок мог быть от другого мужчины. Милана тебе постоянно изменяла.
Кажется, именно по этой причине вы постоянно ссорились?
— Да, Милана была гулящей девкой. Но ребёнок мог быть моим!— произнёс я, начиная ходить по кухне.
— Или не твоим. Мила была дыркой, каких поискать. Ты сам мне об этом говорил. Так что забей. Нет ни Милы, ни её выблядыша.
После слов Вани меня резко накрыло чёрной яростью. Я наотмашь выбил чашку с кофе из рук брата, забрызгивая его светло-серуюр рубашку коричневой жидкостью.
— Полегче, Арс! — процедил сквозь зубы брат.
— У тебя всё просто. Нет ни ребёнка, ни матери. Даже о мутной истории с другой девушкой можно не беспокоиться. Все вопросы можно замять и решить! Да?
— Да, именно так. В моём мире всё решаемо. И это… — показал брат на пятна от кофе. — Тоже решаемо. Веди себя прилично. В моём доме."
"— Мне похуй на правила приличия! Но не надо говорить так, словно речь идёт об испорченной пачке молока, а не о чужих жизнях!
Брат невозмутимо расстёгивал золотые запонки.
— Оксана! — позвал он. — Принеси мне другую рубашку! — потом обратился ко мне: — О чужих жизнях? Позволь уточнить, с каких пор тебя начали волновать чужие жизни? Ты же свою жизнь едва по кабакам не просрал, но сейчас печёшься о чужих жизнях.
О чужих жизнях, которых уже нет.
Ваня швырнул грязную рубашку на пол.
— Уже нет в живых ни ебливой Милы, ни её и твоего или не твоего ребёнка. Их нет, понимаешь? А ты истеришь и бесишься на пустом месте. Проснись, брат! Я вытащил тебя из дерьма.
