В старом здании под окнами воришка наблюдает за необычными жителями дворового этажа — хозяин и его собака, которых она словно читает на коже бедер, сравнивая с шрифтом Брайля. Поверхность их тел покрылась корочками ран, готовыми стать рубцами.
Она бьет его локтем в спину и пытается протиснуться мимо него к двери. Но он поворачивается, хватает ее за руки, разворачивает спиной к себе и крепко держит.
Дерьмо! Она застала его врасплох. Прижимая ее к себе, он свободной рукой вставляет ключ и поворачивает его в замке. Она пытается вырваться, но он не отпускает ее, пока ключ не оказывается у него в кармане.
— Да пошел ты, Энди! — С этими словами она набрасывается на него, вырвавшись из его захвата.
В ее словах, кажется, звучит ненависть к нему.
Неужели она собиралась ударить его ножом? Она хочет убить его? Он не слышит, что она говорит. У нее красное, мокрое от слез лицо, и изо рта безостановочно льются звуки. Она размахивает руками, на концах которых свободно болтаются кисти рук, будто они собираются улететь, и так продолжается до тех пор, пока она не хватает себя за волосы, привязывая руки к своему кричащему лицу. Она является воплощением звука, никакого языка: ее слова больше похожи на крики напуганного животного.
— Энди, я хочу уйти! Почему ты не можешь отпустить меня? Я не хочу находиться здесь. Зачем тебе, чтобы я была здесь, если я не хочу этого?
Он наблюдает, как кисти ее рук рвут на ней же волосы, и гадает, больно ли ей. Он не хочет, чтобы ей было больно.
— Я ненавижу тебя, Энди! Что ты делаешь? Почему ведешь себя так?
Она выпаливает эти слова: нет ни акцента, ни порядка слов.
Воркующим голосом он произносит ее имя, и она делает рукой резкое движение вверх, пытаясь освободиться. Он не слышит ее слов, он просто видит, что она открывает рот. Вверх, вниз; вверх, вниз.
На секунду наступает тишина, у нее подкашиваются ноги. Она падает на пол, но он подхватывает ее на лету. Поднимает, обхватывает руками, а она пронзительно кричит.
