Автор
Весело летит беседка Славы — бес в игре, где каждый шаг решает исход боя. Вырываюсь к воротам полей с ускорением и осознание: удаление меняет не только личность, но и весь командный дух. Команда становится агрессивной — и здесь бес не просто играет на прочность, но рискует своей жизнью. В этой книге ты будешь сопровождать диких бойцов по полям турнира, где каждый шаг — это жизнь или смерть в жестоком мире боевых искусств....
– Отлично. Сделай кофе, – бросает он и уходит. А я начинаю суетиться. Ищу кофе, нахожу. Молотый, в глянцевом пакете. Натыкаюсь взглядом на кофемашину, Фаина Егоровна показывала мне, как ею пользоваться, но сейчас, смотря на этот агрегат, понимаю – не запомнила.
Спасает турка, которая стоит на верхней полке. И я завариваю кофе так, как делает это обычно бабушка.
Матвей Георгиевич возвращается на кухню, уже одетый. В этот момент я наливаю в чашку кофе из турки.
– У нас есть кофемашина, – сообщает мне хозяин дома и садится за небольшой стол у окна.
– Знаю, – киваю я. – Простите, но я не запомнила, как ею пользоваться."
"Он хмыкает, но молчит. Я ставлю перед ним на стол тарелку с оладьями и чашку с кофе. Матвей Георгиевич пробует оладушку, потом делает глоток кофе и удовлетворенно кивает. Я улыбаюсь, аккуратно и почти не заметно, и собираюсь уйти, но меня тормозит неожиданная просьба:
– Садись, позавтракай со мной.
Слушаюсь, наливаю себе чая и сажусь напротив.
Завтракаем мы в тишине, даже не глядя друг на друга. Но когда тарелка с оладьями пустеет, а напитки уже допиты, Матвей Георгиевич произносит:
– Надо позвонить Саше и сказать, что ты согласна.
Хмурюсь. Потому что мне совсем не хочется этого делать. Я не люблю врать, одно вранье мне стоило того, что вся деревня на меня обозлилась. Что я стала изгоем после несостоявшейся свадьбы. Да и стыдно очень.
– Слава! Слава! Ау!
Не знаю, сколько времени я сетовала на судьбу и упивалась горькими воспоминаниями, но кажется, много.
Я молчу, разрываясь внутри, а потом со вздохом поднимаюсь и иду за телефоном. Боже, что я делаю и во что ввязываюсь? Собраться бы и уехать обратно в деревню… И что? Сидеть безвылазно в доме или во дворе? Снова слушать в свой адрес оскорбления?
Возвращаюсь в кухню, и Матвей Георгиевич спрашивает:
– Что решила?
– Я позвоню, но… боюсь, что не смогу врать.
– Значит, так. Сразу спрашивай про деньги и не мямли. Представь, что у тебя нет абсолютно никаких моральных принципов, а только желание срубить легкие бабки. Ферштейн?
– Что? – не понимаю я.
– Не важно, – машет он в ответ рукой. – Набирай и включай громкую.
– Не доверяете? – вдруг вырывается у меня.
Матвей Георгиевич улыбается и отвечает:
– Боюсь, что ты перенервничаешь и забудешь все, что он сказал.
