Утро! Я люблю летнее утро, когда солнце только начинает свой дневной путь из-за горизонта. Зеленая природа под лучами спасибо за то светлое и свежее видение мира, которое она дарит в эти первые моменты дня. А вокруг — живописные мелодии весны: птицы, кричащие из своих норок, ведут свое весенне-роялистское звучание....
Пропали все, кроме Васьки, та сидела на мне верхом, с выражением панического ужаса на лице и хлестала по щекам, я моргнул и снова провалился в сон и да, я уже понял, что сплю, все это лишь иллюзия, это мне грезится…"
"— Дима, Дима! — Алена стояла передо мной в Васькином купальнике, том самом, который из ниток, вот только на худой фигурке девушки он смотрелся как-то нелепо, словно его покупали на вырост. — Я тут подумала. Ты меня не достоин! Я молодая, умная, красивая. А ты? Кто ты? Ты ничтожество! Я ухожу от тебя!
Мне хотелось пожать плечами и сказать мол, «да и ладно, так оно и к лучшему», но вместо этого мое тело само собой кинулось вперед и попыталось схватить девушку, та зло рассмеялась и вцепилась мне ногтями в глаза, снова боль, снова я открываю глаза, снова бледная Васька сидит на мне и трясет изо всех сил.
Библиотека, ряды книжных полок среди которых стоят два человека, один старик, второй лысоватый плотный мужчина средних лет.
— Вот смотрите Николай Александрович. — Бельский, а я узнаю во второй фигуре директора Института. — Вот же! Именно этих существ мы с Вами и воплотим! Прямо сейчас.
Недавно усопший старик, сосед тех самых ребятишек согласно кивает.
— Все верно, Андрей Кощеевич. — Почему у Бельского такое отчество? — Все верно, вот только грудь надо больше сделать и глаза зеленые, люблю, знаете ли, рыженьких, и чтобы глаза зеленые.
Я понимаю, что в руках Бельский держит журнал для взрослых, один из тех, которые Царевич хранит на полочке в туалете.
— Постойте! — Бельский вдруг замечает меня. — А ты еще кто? — Он выхватывает пистолет и стреляет мне в грудь. Боль! Снова боль, она заставляет меня открыть глаза, Васька все так же сидит на мне верхом и лупит меня сцепленными в замок руками в грудь, вокруг нее суетятся мои вещие птички.
— Дима! — Заорала Сирин.
— Он очнулся! — Поддержали ее подруги. — Очнулся! Очнулся!
Я попытался подняться на локтях в постели, но не смог, сил не было, постель была абсолютно сырая.
— Димка. Димка. — Зарыдала Васька и принялась целовать меня. — Я думала ты все. Внезапно, в одно мгновения, ты вспотел, да так, что с тебя пот ручьем потек, в прямом смысле, затем судороги по телу, тебя так корежило. Я сейчас скорую вызову.
— Стой. — Прохрипел я. — Не ты. Тебя не должны у меня видеть. Девочки. Я с трудом выговаривал слова.
