Автор
В четверг утром 11 сентября Венис Олдридж уже знала исход дела. Казалось, мир вокруг нее замер в момент перед трагическим разрывом истины. Четыре недели до своей казни — это время, когда мысли жертвы начинают обращаться к суду, а каждый день выглядит как последний.
Я не хотела, чтобы мать передала ее под опеку суда, дабы предотвратить нежелательный брак. Мне предстояло вычислить нужного человека. От этого выбора зависел успех всего предприятия. Здесь нельзя сплоховать. Но у меня было одно преимущество: я работала учительницей больше тридцати лет и почти все время имела дело с молодежью. Я не сомневалась, что сумею распознать в выбранном кандидате нужные мне качества – тщеславие, энергичность, беспринципность, жадность. А устроившись на работу в «Чемберс» и получив доступ к бумагам Венис Олдридж, я буду больше знать о его жизни, его прошлом, чем он обо мне.
Все развивалось в соответствии с планом. Детали не имеют значения, полиции многое уже известно: я знаю, что они разговаривали с мисс Элкингтон. Я получила то, что хотела – квартиру в Лондоне, где можно было уединиться, работу в «Чемберс», даже редкий доступ в дом Олдридж. Все шло так гладко, что, будь я суеверна, могла бы подумать, что моя великая месть была предопределена, и моя маленькая хитрость затерялась в облаках умиротворяющего ладана. Тогда я не употребляла слово «месть». Я представляла себя в более благородной роли – поборницы справедливости, желающей проучить виновную. Теперь я знаю: планировалась месть, я жаждала удовлетворения от мести, а моя ненависть к Венис Олдридж была более личной и более сложной, чем мне хотелось признавать. Теперь я поняла – это было неправильно, это было зло. Но я также понимаю, что это спасло меня от сумасшествия."
"С самого начала я отдавала себе отчет в том, что успех моего дела во многом зависит от случая. Я могла не найти подходящего молодого человека, или он мог не понравиться Октавии. Знание того, что не в моей власти полностью контролировать события, парадоксальным образом делало мое предприятие более рациональным и реальным. Не ради каприза я изменила мою жизнь. Нужно было продать дом, уехать, не видеть любопытных взглядов посторонних людей и жалостливых глаз друзей, не слышать тщательно подобранных слов, которые могут говорить обо всем – о любви соседей или молчаливой терпимости. Когда я попросила их: «Не пишите мне, я должна побыть несколько месяцев совсем одна, освободиться от прошлого», то прочла чувство облегчения в их взглядах. Трудно жить рядом с таким горем. Некоторые друзья, особенно с детьми, написав одно письмо или отдав визит, отходили в сторону, как будто я была заразная.
