Автор
В палатачке таблетки голубого прозрачного одеяния вызывают жуткий восторг и непередаваемый стыд. Они делают тебя чувствовать, словно будешь играть роль святой Марии, но только без христианской заботы о мире. А та самая Милана с подозрением смотрит на тебя, как будто ты решила стать бирюковым шпионом....
— Гошка? Да он мухи сроду не обидел! Он бы в жизни и ударить не смог бы, в отличие…
Осознав, что несу, в чем смею упрекать, я тут же язык прикусила и даже ладонью рот себе прикрыла. Дрянь ты, Алька, неблагодарная. Про это вообще молчала бы.
— От меня, ага. — Николай обижаться, по крайней мере открыто, явно не собирался. Ну что за мужик, не прошибешь его ничем! — Сашк, прежде чем продолжить, подумай. Во-первых, кому бы еще выгодно, чтобы тебя не стало, а отец твой на этой почве тоже помер. И, во-вторых, зачем нежному Гошеньке тебя и пальцем трогать, если всегда можно нанять для этого урок каких-нибудь.
— Чушь! — я мотала головой, как заведенная, будто это могло бы помочь изгнать оттуда… все это… Нет! Не может быть! — Этого не может быть. Просто не может.
— Почему? Обоснуй, и я прислушаюсь.
— Да не обязана я ни черта обосновывать для тебя. Он мой муж, я его знаю, как себя. Никогда ему деньги отца нужны и не были.
— Почему? Потому что он так сказал, а ты и готова верить?
Николай хмурился, но голоса не повышал, в отличие от откровенно уже психующей меня.
— Да, готова. Потому что мы семья, понятно?! Как можно жить с кем-то и не доверять?
— Это от избытка доверия к его чувству к тебе ты присела на эти колеса поганые? А? — Николай рваными торопливыми движениями приводил в порядок свою одежду, и в тон его наконец просочилось раздражение. И он снова ранил меня изощренно точно. Каждая фраза — прицельный удар в и так раненное сердце. — Потому что он на шкур тощих, небось, заглядывался, или просто самой вдруг приспичило в гроб себя свести? От счастливой семейной жизни в доверии и любви.
Перед глазами полыхнуло от злости, и, не соображая, что творю, я замахнулась отвесить ему пощечину. Конечно, он мог меня остановить. Он убил четверых отморозков, не позволив им и дотронуться до себя. Моя ладонь звонко хлопнула по его щеке, и только тогда он поймал мою руку. Накрыв сверху своей ладонью и так и зафиксировав. Сгреб нечесаные, спутанные волосы на затылке свободной конечностью и рывком привлек к себе, перекрывая рванувший из меня поток гневных слов своим ртом.
Он целовал меня так же, как брал в сексе. Захватывая разом, вталкивая язык в мой рот властно, не лаская — имея. Имея так, словно у него на то как раз были все эти права, в которых я ему собиралась отказать. Потому что отказов он не принимал. Не от меня уж точно.
