Автор
В палатачке таблетки голубого прозрачного одеяния вызывают жуткий восторг и непередаваемый стыд. Они делают тебя чувствовать, словно будешь играть роль святой Марии, но только без христианской заботы о мире. А та самая Милана с подозрением смотрит на тебя, как будто ты решила стать бирюковым шпионом....
Само собой, ни черта от меня важняк не добился, кроме изначальной версии. Я — личный охранник Александры. В интимных отношениях с ней состоим. Законом не запрещено. На нас было произведено нападение. Опергруппа «Ориона» просто мимо проезжала, чистое совпадение, ага. Заметили парни ЧП, решили вмешаться. Что делал на месте происшествия господин Ольшанский — понятия не имею. Версий на этот счет строить не собираюсь, не мое это дело.
И скрипи ты зубами хоть до посинения и води по кругу одними и теми же вопросами сто раз — ничего в показаниях менять не стану.
Торопливо покинув кабинет следока, Сашки ни в коридоре, ни на улице не застал. Как и предчувствовал. Набрал Боева.
— Где?
— Колян, я пытался ее остановить. Она меня послала. И мужика, что пахан ее прислал, тоже. Не хватать же мне ее было на улице!
— Где?
— Сказала — домой еду. Я проследил. Сижу перед подъездом. Этот тоже рядом пасется.
И продиктовал мне адрес.
— Что-то ты недорабатываешь, видать, Шаповалов, если Алька моя аж бегом к своему соплежую первым делом побежала, только от тебя вырвалась, — раздался язвительный голос Ольшанского за спиной.
Я старших уважаю. И больных людей и пальцем не трогаю. Но, блядь напросился. Бить не буду, уебищно это, но сказать все скажу.
— Слышь, Иван Палыч, выйдем на улицу на два слова.
— Да ты никак оборзел совсем, парень? — изумился он, но пошел вперед, явно демонстрируя, что в любых обстоятельствах именно он тот, кто решает, куда идти. Вожак, мать его раз так. Типа мне сейчас на эти иерархические бредни не глубоко пох.
— Был бы ты помоложе и поздоровее — даже не сомневайся.
— А, значит, высказать мне, какой я гад, желаешь? Ну-ну, валяй, — ухмыльнулся он высокомерно.
— А тебе прям честно или пощадить твою непомерную гордыню? — процедил я, становясь перед ним на улице.
— Гордыня, Шаповалов, — это когда точно не знаешь, чего стоишь и добился в этой жизни. А это не мой случай.
— Считаешь, дочь твоя любит тебя за то, чего ты стоишь? — Я потер пальцами, давая ему понять, что имею в виду чисто бабло, и у моего собеседника чуть дернулась щека.
— Не преувеличивай, — огрызнулся он.
— Ты, блядь, совсем слепой или деревянный, Ольшанский? — немалого труда стоило не зареветь на него зверем. Но такое с ним бесполезно. Слушать не станет, только использует как повод усилить конфронтацию.
