Причём особенно сладко осознавать, что она теперь вечная, как я — и полностью принадлежит мне.
Теперь-то точно не помрёт за первое попавшееся правое дело. Это я смогу обеспечить!
Вот прямо сейчас она сидит на моём плече, жмурится на рассветное солнце и осматривается по сторонам.
“Красиво.”
“А то, — согласился я, осторожно погладив мягкие перья, — очень. А сейчас станет ещё красивее. Я тебя возьму в руки, хорошо?”
“Хорошо, но…”
Дослушивать я не стал.
Отвести глаза немногочисленным смертным, прижать к себе голубя так, чтобы всем телом ощущать трепещущие под руками крылья и биение сердца, слишком большого и громкого для птицы, привычно пройтись по краю лёгкой, танцующей походкой, мимолётом отметить, что ветер поёт для меня сегодня как-то особенно упоительно — не то чтобы прямо так, как тогда, над Нилом, но почти… Почти…
А потом я, как был, в человеческом обличье и деловом костюме, шагнул со стены вниз.
Мне всегда нравился этот момент, когда земля уходит из-под ног, ты уже чувствуешь бьющий в лицо ветер и безжалостную силу тяготения — но ещё не позволил себе вспомнить, что человеческая оболочка была и остаётся просто маской, что водная гладь для тебя столь же проницаема, как воздух, и многомерна, что ты, наконец, умеешь летать…
Это всё приходит потом, но первый момент, этот шаг с края в пустоту — о, он упоителен во многих смыслах. Он возвращает мне меня старого, меня, который был до кольца…
И мы летели. И голубь билась в моих руках, порываясь распахнуть крылья, но я упорно сжал ладони, мысленно попросил “Верь мне, пожалуйста” — потому что мне очень этого хотелось.
И это было, при всём моём уважении к госпоже Лидел, намного круче кроличьей норы, потому что за первой границей воды, в которую мы провалились, нам открылось зрелище отражённой Праги, с её перевёрнутыми крышами, блуждающими по улицам големами, крылатыми безликими фигурами в плащах, гиганскими скелетами, зеркальным небом и прочими штуками, на которые лично я готов смотреть часами."
"Столько времени у меня, конечно, не было, но падение я замедлил.
Голубь больше не вырывалась.
“Как красиво! — в моём сознании её голос буквально кричал. — Шаази, это безумно красиво!”
“Ну да, — ответил я, втайне ужасно гордый, — добро пожаловать в мир демонов, ангел.”
Она ничего не ответила.
Мы пронеслись сквозь первое из отражений и упали во второе — окутанное вечной ночью, зыбкое, колышущееся. Здесь струился туман, бродили тени и призраки, а река была чёрной и неподвижной, будто ночное зеркало. То тут, то там сияли мёртвые фонари и огни колдовских душ.
“Что это за место… места?”
“Отражения мира. Мы как раз проносимся через одно из них.”
“А сколько их всего?”
“Сие мне доподлинно неведомо.