Здесь речь идет о событиях и невзгодах, единственных в своем роде, извольте это понять. Вспомните, сколько раз вы уже упускали свое счастье из-за недостатка доверия. Если бы вы нам рассказали — графу фон Эбербаху или мне — о своей любви к Фредерике, сейчас она уже была бы вашей женой и ни одно из этих зловещих событий не случилось бы с вами. Не повторяйте вечно одну и ту же ошибку. Во имя нашего общего счастья доверьтесь мне.
— Да, — сказал Лотарио, — но есть такие обстоятельства, которые важнее всех доводов рассудка: граф фон Эбербах назначил мне встречу, а теперь он подумает, что я на нее не явился.
— Не подумает, — возразила певица. — Я сразу скажу ему, что вы здесь, совсем рядом и в полном его распоряжении.
— Вы правда начнете с того, что скажете ему это, не так ли? Вы готовы это повторить, вы мне еще раз в этом поклянетесь?
— Клянусь. Ох, мальчик мой, дитя мое, знайте, что в эту минуту ваше счастье и ваша честь — единственный смысл моей жизни.
Они выехали на мост.
— Вот и добрались, — сказала Олимпия. — Где место вашей встречи?
— Надо повернуть налево, — пробормотал Лотарио, совершенно подавленный. — И идти еще десять минут. До тополиной рощицы.
Она постучала в переднее оконце, давая кучеру знак остановиться, а потом сказала Лотарио:
— Вы останетесь в карете. А я пойду дальше пешком.
И, не давая Лотарио времени на размышление и на повторение его возражений, Олимпия вышла из кареты и сама приказала вознице проехать направо, шагов на сто от моста, там остановиться и подождать.
— Добрых вам надежд! — крикнула она Лотарио и, верно, себе самой.
Лотарио приткнулся в углу кареты, растерянный, в изнеможении, закрыв лицо руками.
Что касается Олимпии, то она зашагала берегом Сены.
День клонился к закату. В косых лучах заходящего солнца вода переливалась тем ярким и вместе сумрачным блеском, что присущ последним минутам борьбы между днем и ночью.
В теплом воздухе уже пробегали дуновения вечерней прохлады. Трясогузки, не испуганные, но потревоженные приближением Олимпии, вспархивали на ее пути и, поднявшись в воздух, тут же опускались на землю чуть подальше.
Обитатели гнезд, что приютились в кронах деревьев над рекой, уже начали засыпать, но еще пересвистывались тоненько, нежно.
Олимпия шла быстро, как будто и не раздумывая, прямо к рощице тополей.
Она огляделась. Граф фон Эбербах еще не прибыл.
Заметив крохотную бухточку в тени ив, она присела на траву. Там она могла ждать, оставаясь невидимой, но сама видя все.
От неистового волнения сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди.
— Час настал! — прошептала она.
Внезапно Олимпия вздрогнула.
Мужчина, закутанный в длинный плащ, медленно шел в ее сторону, оглядываясь по сторонам.
Когда этот человек был в двух шагах от нее, она стремительно встала.