Она кинулась в пропасть, я очертя голову бросился в бездну греха — каждому своя погибель. Я обрету свою.
— Так вот как это было? — вскричала Олимпия. — Ах, если бы я знала!
— Что вы могли бы сделать? — вздохнул граф фон Эбербах.
— Я бы такое сделала, Юлиус, что, вероятно, изменило бы жизнь нас обоих.
— И что же именно? — недоверчиво спросил граф.
— Что прошло, то прошло, — сказала она. — Но я думала, что должна просить у вас прощения лишь за один свой поступок, Юлиус, а теперь вижу, что за два.
В это мгновение солнце, опустившееся уже до самого горизонта, вдруг скрылось за ним, оставив по себе в непрерывно густеющих сумерках лишь два или три облачка, озаренных розовым сиянием.
Юлиус заметил, что стемнело, и встал.
— Я не прощаю вас, Олимпия, — сказал он, — я вас благодарю. Но вы правы, что прошло, то прошло, и ваша любовь для меня теперь не более, чем этот прощальный отблеск солнца, покидающего наше полушарие. Теперь в небесах все поглотит мрак ночи, а в моем сердце — мрак ненависти.
— Есть один человек, — произнесла Олимпия строго, — которого вы действительно имеете право ненавидеть.
— Нет, Самуил Гельб.
— У вас есть доказательства? — спросил он отрывисто.
— О! Это такие доказательства, — сказала Олимпия, чьи глаза вдруг наполнились слезами, — такие, что даже затем, чтобы спасти вашу жизнь и душу, я несколько мгновений колебалась, представить ли их вам.
— Но вы же сказали, что верите мне. Знаете, ведь если то, что я вам расскажу, не убедит вас, мне останется только умереть от стыда и горя. Повторите еще раз: вы верите в мою искренность, не правда ли?
— Верю так же, как в предательство Лотарио.
— То, что я должна вам рассказать, — выговорила Олимпия, делая над собой страшное усилие, — восходит ко временам еще более давним, чем ваше пребывание в Вене, к той поре, когда я знала и любила вас.
Вы тогда только что женились и поселились в Эбербахском замке.
— Но там со мной не было никого, кроме Христианы, как же вы могли в то время знать меня и любить?
— Не прерывайте меня, прошу вас, — сказала Олимпия. — Всего моего хладнокровия и всех сил едва хватает на то, чтобы сказать вам то, что я должна сказать. Вы верите в дружбу Самуила Гельба, а я покажу, какова его дружба к вам. Вы сомневаетесь в том, что он погубил Фредерику, так я вам докажу, что он погубил Христиану.
— Погубил Христиану?! — вскрикнул граф фон Эбербах.
— Да, — сказала она. — Христиана бросилась в пропасть, но был некто, толкнувший ее туда. Это самоубийство было по сути убийством, убийцей же был Самуил Гельб.
— Кто вам сказал? — произнес Юлиус, вдруг смертельно побледнев.
— Слушайте, — сказала она, — и в конце концов вы все поймете.