Экипаж Олимпии остановился на Люксембургской улице у крыльца тихого, уединенного особняка.
Торопливо выскочив из своего фиакра, Самуил увидел, что Олимпия вошла в вестибюль и поднимается по лестнице.
Он быстро пересек двор и достиг лестницы.
Затем он стал подниматься по ступенькам, стараясь, чтобы Олимпия его не заметила.
На втором этаже она остановилась и позвонила.
Шум шагов Самуила заставил ее оглянуться.
Увидев его, она при всей своей выдержке побледнела.
Он молча поклонился.
— Вы здесь? — произнесла она.
— Вам странно видеть меня здесь, сударыня? — усмехнулся Самуил. — Но я и сам не меньше удивился, увидев вас в Париже. Прошу меня извинить, что являюсь так внезапно. Это потому, что я должен поговорить с вами о вещах весьма серьезных.
— Что ж, — обронила она. — Входите.
Слуга открыл перед ними дверь, Самуил вошел в прихожую, а оттуда в маленькую гостиную. Та, кого он называл Олимпией, но наши читатели уже зовут Христианой, вошла туда с ним.
— Слушаю вас, сударь, — сказала Христиана.
— Прежде всего, сударыня, разрешите задать вам один вопрос.
— Вы видели Юлиуса после вашего возвращения в Париж?
— Графа фон Эбербаха?
— Я его не видела, — отвечала Христиана, — да и не стремлюсь увидеть.
— Вот как! — лицо Самуила выразило нескрываемое сомнение. — Но в Париж вы тем не менее вернулись.
— Сезон в Венеции кончился, — сказала певица. — Я считала, что бедный лорд Драммонд в Англии, то есть достаточно далеко, и не может мешать мне петь в Опере, как то было в прошлом году. Уже прибыв сюда, я узнала, что он в Париже, приехал лечиться от болезни легких. Я не думала, что он болен так тяжело. Поэтому я затворилась в особняке в Сен-Жерменском предместье и жила скрытно, чтобы действовать без его ведома, поскольку опасалась, как бы он снова не принялся мешать мне. Отныне музыка — моя единственная страсть.
— Хорошо, — сказал Самуил. — Стало быть, вы прятались только из любви к музыке, а граф фон Эбербах не знает, что вы вернулись. Однако если вы и не сохранили к нему того чувства, что на миг пробудилось у вас прошлой зимой, он все-таки не мог стать для вас совсем уж посторонним, и я полагаю, вы не будете против узнать от меня, что он поделывает.
— Он здоров? — спросила Христиана беспечно.
— Начать с того, что он крайне плох. Но состояние его организма — это еще не самое худшее. Вы не знаете, что с ним стряслось?
— Ну почему же, знаю. Как мне, помнится, говорили, он женился.
— С ним произошло не только это. Он убил собственного племянника.
— Какого племянника? — спросила певица.
— Этого молодого человека, которого я как-то видела на ужине у лорда Драммонда?
— Его самого. Этого племянника Юлиус любил как сына.