Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
Поспешить только надо. Лошадку мою запряги, рубаху сунь запасную. И пирогов положить не забудь. Горько мне от тебя уезжать, Пышата Мелентьевна. Лучше тебя бабы нету. Потому и еду. Чернецом, схимником сделаюсь, но тебя вымолю. А коли будет мне новое видение, что ты в неопасении, – вернусь. Это как Бог даст. Ты надейся.
Вот как надо с женщиной расставаться. И обцеловала, и слезами умыла, а удерживать не стала. Вернешься к ней – вдвое любить будет. А если не судьба вернуться – останется у бабы дорогое воспоминание, которое она по гроб лелеять будет.
В недолгом времени вывел Яшка со двора лошадь с двумя дорожными сумами, махнул Пышате, чтоб не стояла у окошка, – дурная это примета, да и увидит, что он не налево, к Печерским воротам, а направо, к Московским поворачивает."
"В сумах кроме пирогов лежали две штуки фламандского батиста, который на Москве идет в три цены против новгородской.
Повернул за угол – и встал, как заледеневши.
Там, прислонившись к забору, ждал страшный человек Габриэль, ростом с сажень.
– Комм, Шельм, – сказал Габриэль на своем корявом немецком. Он был родом не немец, а кто его знает кто. – Идем. Господин ждет.
Под свинцовым взглядом преужасного змея из Яшки разом вся сила – вон.
Поучение мудрого хитрому
Про взгляд Габриэля нужно особо сказать. Глаза у жути-нежити были круглые, белесые, немигающие, словно не человеческие, а рыбьи.
Повели его Варяжской улицей к Немецкому подворью. Где ж еще ганзейскому купцу остановиться? Там и контора ихняя, и кирха, и склады-амбары. Мейстеры с подмастерьями и кнехтами, приезжие купцы с приказчиками тоже селились на просторном дворище, со всех сторон обнесенном стеной – чтоб не заражали своим басурманским зловонием и дурными обыкновениями русской жизни.
