Автор
Рация зашипела: "Охотники на позициях." В здании стеклянного офисного куба трудно было различить даже самое пространное здание в освещенной местности, а вокруг — лишь перепаханное поле строительства. Простреливается идеально для обороны — можно обороняться бесконечно долго. В этом мире не любил штурмы ни в одной из своих жизней....
Одной — слишком короткой, но все еще такой цветной, и другой — слишком насыщенной, а потому уже порядком выцветшей.
Рука в окне автомобиля? Нет, нет то.
Гул турбин под крылом самолета? Тоже не то.
Шаг в пустоту на пяти тысячах метров?
Стропы параплана?
Хлопнувшее окно?
Вдох-выдох. Вдох-выдох."
"Дорожка под ногами уже не пружинила, казалось, что она липнет к подошвам.
Вдох-выдох, вдох-выдох.
Память выдернула откуда-то из самой позабытой глубины блеклое-блеклое воспоминание прошлого детства.
Мы сбежали из лагеря посмотреть закат. Мальчишки, впервые увидевшие море, не могли на него налюбоваться. Кроваво-алый диск соскальзывал в бесконечную морскую гладь, мы стояли на краю скалистого обрыва, на самом краешке выжженной летним солнцем земли. Оранжевое небо было такое чистое, словно его отлили из стекла.
И ветер.
Ветер, как прикосновение пьянящей свободы, прикосновение чистой силы, как обещание лучшей взрослой жизни. Я стоял на обрыве и думал, что передо мной открыты все дороги и весь этот бесконечный мир будет принадлежать мне.
Тогда, будучи ребенком, я не думал, что моей стихией станет война. Это был миг такой прекрасной детской наивности, чистой веры в лучшее будущее.
Дул свободный ветер, и я дышал полной грудью.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Усталость обрушилась в одно мгновение, вырвав меня из воспоминания. Я замедлился и сделал еще несколько шагов по инерции.
Поймал восхищенный взгляд Ивана, напуганный — Василисы и усмешку Разумовского, впрочем, не доходящую до глаз.
И огляделся.
По ходу моего бега на пару метров в высоту в воздухе висели мириады песчинок. Висели, не двигаясь, словно попали в густую, прозрачную смолу. Блестели в свете новеньких желтых фонарей. Каждая — словно бесценное воспоминание, хранящееся в моей уставшей памяти.
Вдох-выдох.
Я прикрыл глаза, и песок осыпался на беговую дорожку.
— Поздравляю, Мирный, — негромко произнес Дмитрий Евгеньевич.
Москва, бар «Северное сияние», Алексей Ермаков
Глава рода Ермаковых редко приезжал в Москву. Он не был большим фанатом мегаполиса, столичных интриг и расшаркиваний с прочими аристократами, которых тут можно было встретить на каждом шагу.
Но время от времени Дмитрий Алексеевич Романов изъявлял желание пообщаться с университетским другом.
