— Он пригласил тебя к себе? — переспросила Нина, и ему показалось, что она тоже ожидает самого худшего. — А зачем, не сказал?
— Нет, конечно, — ответил он, раздражаясь, — я вообще не с ним разговаривал, а с кем-то из его ассистентов.
— Тогда езжай, — сказала Нина, и голос у нее дрогнул, — ты не опоздаешь?
— Не должен.
— Володь, позвони мне, как только сможешь, хорошо?
— Я не знаю, когда смогу.
— Вот когда сможешь, тогда и позвони. Машка кричит, что она тебя любит. Она поит Умку чаем.
Он не хотел никаких домашних подробностей.
Он не знал, что его ждет, а эти подробности расслабляли.
В потаповской приемной Сидорину стало еще хуже. Он никогда не бывал в таких местах, и все его угнетало, давило на плечи, заставляло сутулиться, чтобы как-нибудь вдвинуться поглубже в дурацкое кресло, не попадаться никому на глаза, исчезнуть.
Он думал о Машке, которая поит чаем своего Умку, и о Нине, которая, наверное, волнуется и ходит по квартире, потягивая за уши зайца, вышитого на свитере.
Почему ему никогда не приходило в голову, что у самой обыкновенной, ничем не замечательной женщины, которой он привык считать жену, не может быть свитера с заячьей мордой и связанными отдельно, болтающимися ушами?
Он никогда не замечал ее, думая только о Дине. Он не замечал ее, даже когда делал предложение. Это он тогда Дине делал предложение, а не ей. Он увидел ее, только когда пришел страшный капитан Никоненко, и Сидорин понял, что жизнь его кончилась.
Зачем ему Дина? Когда она была? Как прошла молодость — в думах о Дине? Какое ему дело до нее? Какое отношение к Дине имеет его — их с Ниной — жизнь?!
Он не знал.
Вошла сказочной красоты молодая дама, мельком глянула на Сидорина и перевела недоуменный взгляд на секретаршу, как будто спрашивая, что это за чучело. Секретарша, честь ей и хвала, на взгляд не ответила, и дама объявила:
— Почта. Все как обычно. Сверху правительственная, и еще для Сотникова. У него в приемной никого нет.
Передадите?
— Передадим, — пообещала секретарша холодно, и дама удалилась.
Телефоны звякали негромко и приятно, секретарша отвечала как-то так, что слов было почти не разобрать. Необыкновенное растение, раскинув мясистые тропические листья и чуть подрагивая, как будто наблюдало за Сидориным, сжавшимся в своем кресле.
Представительный молодой мужик внес себя в приемную, и секретарша сдержанно улыбнулась.
— Вернулись, Андрей Петрович?
— Утром.
