Хозяйка боязливо оглянулась, сникла, как отшибленная с дерева ветвь: «фарт» уходил.
— Пошто не погостили? — взбросила испуганные глаза. Но Митрофан не удостоил ее ответом. После второго стакана вонючей самогонки, густо сдобренной мыловарной содой, Гурьян быстро ошалел, захотел спать. Вожак, наоборот, оживился. Он тряхнул парня за плечо и совсем другим, незнакомым голосом сказал:
— Не весь голову — не печаль хозяина. Завтра же садимся на чугунного коня и — в губернию… Липы бы только достать… Ты думаешь, Нагрюк и в сам деле глот? Ошибаешься, сосунок… Ты мне по нутру пришелся, и сделаю я тебя черту братом. Это яичко разломим пополам, но оно — тьфу. Амбар золота будем иметь и курам бросать замест пшеницы. Мы еще рудного здесь клюнем.
Гурьян плохо понимал намеки и одно только твердо усвоил, что Митрофан боится отдать кому-нибудь найденный источник. У парня лукаво закрадывалась надежда при случае припугнуть вожака и этим отвоевать причитающуюся часть добычи.
Пока подавали лошадей, Митрофан сходил в лавку и, воротясь, сунул в руку Гурьяну три сотенных бумажки.
— Это на коня и корову, а в губернии карман забью этим тряпьем! — хвастливо сказал он.
С солдаткой расплатились щедро. Вожак презрительно отбросил сдачу и хлопнул бабу по лопаткам.
— Жди в другой раз, молодуха.
Сибирские кони несли свирепо. Обиженно пели полозья, трещала ломкая сбруя. Приискатели кутались в ямщицкие барловые дохи. Шестьдесят верст уплыли назад за четыре часа. В сумерках, черных, как сажа, розвальни пропылили по Верхотурихе.
Еще издали Гурьян заметил, что в его квартирешке нет огня. А когда подъехали к воротам, то увидели, что окна второй половины избы были заколочены снаружи тонкими тесинами.
Гурьян нетерпеливо ворвался в квартиру плотника-соседа и от порога взревел:
— Умерла?"
"Парню изменили ноги. Он тяжко упал на застонавшую лавку. Семья плотника ужинала при тусклой коптилке. В парной чад избы ворвались запахи тайги и седая струя морозного воздуха.
— Третьего дня закопали, — откуда-то из темноты прохрипел женский чахоточный голос. — От колотья в грудях и дошла.
В эту ночь Гурьян впервые напился до потери сознания. Проснулся он со связанными руками. От хмельного озноба трепетало тело. Митрофан вышучивал:
— Ну и сметана ты кислая. Ставай, опохмеляться будем.
Глава вторая
1
На вокзале шум, толкотня, споры. Харбинские спекулянты с набитыми сарпинкой кошелями и чемоданами горлохватом брали буфет, занимали зал первого класса, стеной отшибали пассажиров с перрона. Половина их козыряла перед жандармерией солдатскими завшивленными в окопах шинелями и поддельными бумажками об освобождении в бессрочный отпуск.