Знаю я эти движения все, сама так делала, вот только она уж больно сильно переигрывает.
Крик Лизы только усиливается, как только она меня уже на пороге замечает, становясь поистине невыносимым для моих ушей.
– Это она, Всеволод! Эта бешеная уличная девка напала на меня еще в коридоре, когда тебя не было. А ты простил ее, так выходит? А теперь еще мой телефон. Он пропал вчера еще. Это она стащила его, я знаю. Возьми, проверь сам!
Уже через секунду выходит Арбатов, и я взглядом с ним сталкиваюсь почти сразу.
Что-то неладное подкрадывается в груди. Холодом от него веет, больше чем обычно.
– Маша, подойди.
Арбатов явно не в духе, и это мягко сказано. Сглатываю и медленно подхожу к нему, в метре останавливаясь.
Смотрю на мужчину, а он сканирует меня взглядом, точно рентгеном. Насквозь словно видит. Змейка же в это время продолжает истерично лить слезы, актриса, мать ее. Неужели он верит ей?
– Ты брала телефон Лизы? Я хочу услышать правду.
Сжимаю кулаки. Вот и вылезла гремучая, исполнила все-таки свои угрозы.
Сука.
– Нет. Я не брала я ничего.
– Да что ты слушаешь эту оборванку, дорогой? Разве не она у тебя деньги тогда своровала? Леша мне все рассказал, это же ужас просто воровку в дом притащить! А вчера я своими глазами видела как эта…хм, девица смотрела на мой телефон жадно. Она точно его себе забрала, чтобы продать подороже. Это же твой подарок, ты же знаешь как он дорог мне.
Арбатов лишь взгляд переводит с Лизы на меня.
– Я спрашиваю еще раз. Ты брала телефон?
– Я же сказала, что не брала.
Эта сука ваша врет, вы что не видите?
– Не дай Бог я узнаю, что это правда, и ты снова взялась за старое. В сторону.
Его голос. Низкий и хриплый. Только у Всеволода Генриховича такой, я узнаю его из миллиона, однако сейчас в нем нет ни капли доверия ко мне, отчего на глаза тут же наворачиваются слезы.
Тигр обходит меня, и направляется прямо в мою комнату, беспардонно открывая двери. Лиза заплывает прямо за ним, не забыв при этом бросить в меня презрительный, полный злости светящийся взгляд.
Я стою на пороге и не верю в то, что происходит. Я не плачу, но внутри мне очень больно от одного только понимания, что Всеволод Генрихович снова не верит мне. Совсем. Я не могу ничего сделать.
Лишь молча наблюдаю, как тигр открывает дверцы моего шкафа и начинает бесцеремонно перетряхивать мои казенные пожитки. Каждую, мать ее, вещь проверяют, бросая ее на пол. Я же стою уже ни живая не мертвая.
