Любил я ее… Или мне только хочется это помнить, а на самом деле я жестко набросился на нее, и озверело трахал всю ночь…
Если бы малышка не противилась, стал бы я использовать ремень? Стал бы, но не так. Не до синяков на ее руках затягивать его, до остроты, но не до боли. Сука!
Сажусь на корточки рядом с Машей. Кажется, она действительно спит. Ее губы припухшие и искусаны до запекшейся крови. Щеки бледные, глаза прикрыты под трепещущими ресницами.
Сжимаю зубы, и перевожу взгляд на ее руки. Они все еще жестко зафиксированы моим ремнем за ее спиной, от чего на бледной коже уже образовались отметины и ссадины.
Видимо, она так сильно старалась освободиться, что сама поранила себя.
Помимо этого на бедрах, талии и попе Маши я отчетливо вижу красные следы от пальцев, которые уже начинают превращаться в синяки. Это сделали мои руки. Мои. Дьявол! Впервые в жизни мне становится не по себе, до тошноты, до дрожи в теле.
Стараясь как можно меньше прикасаться к нежной коже, быстро развязываю руки малышке. Отбрасываю этот чертов ремень в сторону, будь он неладен.
Провожу сбитой костяшкой руки по ее бледной, как мел, щеке. Твою ж мать.
– Маша, посмотри на меня.
Проходит несколько долгих секунд моего дикого ожидания ее реакции, прежде чем малышка распахивает свои красные от слез глаза. Ее взгляд расфокусирован и рассредоточен, однако как только она приходит в себя, диким зверьком смотрит на меня. В глазах ее я впервые читаю такую лютую ненависть и страх, которые режут меня на куски без ножа.
Заживо.
Проглатываю этот ком. Ей хуже. В сотню раз. Одни только бедра с засохшей на них кровью чего стоят.
– Девочка, я обидел тебя вчера.
Девочка молчит. Только подобралась вся резко, и в дверь спиной вжимается, как только меня узнает, словно боится. Меня боится, мать ее!
Руками своими грудь прикрывает, и смотрит на меня так…невыносимо просто.
– Тише, не трону. Не бойся. У тебя болит где-то?
Снова молчит, дышит лишь хрипло. Дикий маленький зверек."
"Тяжело вздыхаю, проклиная уже себя на этот грех как только можно, и глаза прикрываю.
Я обидел ее. Как я мог так напортачить, да еще и кем. Проклятье!
Не трогаю ее больше. Встаю и подхожу к шкафу, переступая через одеяло, которое все еще на полу валяется. Вынимаю оттуда чистую простынь, расправляю ее, и накрываю ею Машу, давая ей возможность, наконец, прикрыться. Я действую без слов. Мне нечего сказать. Ей, кажется, тоже.
Я понимаю, что никакие слова не смогут смыть то, что я сделал с ней вчера.
