Автор
В мире криминальных сводок и мониторинговых отчетов, где каждая цифра имеет жизненный уголок, появляется молодой оперуполномоченный из провинции. Его мир меняется с первых дней работы, когда он открывает глаза на глубже скрываемые грязные манипуляции и аферы в родном крае. Открывшись к невидимой стороне жизни, он становится не просто социальным инспектором, но и брачным аферистом в собственных интересах....
Вот эти-то операторские попытки, эти оборванные изобразительные фразы оказались и по ритму, и по настроению чрезвычайно близки мучительным попыткам Ладжуна выговорить правду.
— Ты вышел из своей каюты… — медленно произносит Дайнеко.
И одновременно мы видим на экране, как закрывается дверь с табличкой «20», отворачиваемся от нее и начинаем вместе с камерой приближаться к лестнице.
— Я … — доносится осипший голос Ладжуна. — Не будем об этом говорить, пропади оно пропадом… Изображение смазывается и исчезает.
— Нет, Юра, будем. Итак, ты вышел из своей каюты…
И снова возникает тот же отрезок пути; на сей раз мы продвигаемся чуть дальше и в конце с трудом преодолеваем две-три ступени ведущего вниз пролета… но снова картина вздрагивает и искажается, смятая голосом Ладжуна:
— Я не могу… Никогда в жизни.
На экране два профиля, глаза в глаза, и вдруг остро ощущаешь всю степень власти Михаила Петровича над Ладжуном.
— В тот вечер ты вышел из своей каюты, — мягко, но неумолимо повторяет Дайнеко.
Камера возвращает нас на теплоход и в третий раз, словно крадучись, подбирается к роковому повороту и наконец осиливает его! И устремляется вниз по лестнице.
— В коридоре никого не было. И ты пошел к ней. Да?
Еще один поворот, перед нами длинный коридор с притушенными светильниками.
— Короче говоря, да. Да!
И под этот выкрик Ладжуна камера быстро вводит нас в коридор и замирает перед дверью с табличкой «15». Дверь открывается — пустая каюта, аккуратно заправленная койка.
— Она так лежала, когда ты уходил? — Дайнеко показывает эту фотографию Ладжуну.
Тот морщится, стараясь не смотреть."
"— Какое значение, так или не так…
В нашей каморке воцарилось тихое ликование.
— Сознался, — зашептала киногруппа. — Надо же, сознался!
— Теперь у фильма есть развязка!
А тем временем развязка продолжала «развязываться».
— Она так лежала?
— Какое значение, так или не так… — и, кривя губы, старается не смотреть.
Прием не новый, но работает точно. Редкий убийца выдерживает спокойно встречу с орудием убийства или таким вот напоминанием о виде жертвы. Казалось, Ладжун окончательно сломлен и готов к полной исповеди.
