Автор
В жутковато-эротическом ужасе "Брат жениха" Иман Кальби раскрывает тему измены и непредсказуемой страсти, заставляя читательницу впадать в состояние полного оцепенения. Стремительный ритм действия и мощные ощущения устраивают тревогу, подталкивая к перелистыванию страниц без остановки. В темной комнате двое тесно связаны судьбой, где любовь преображается в ужасающую жестокость....
Сейчас я возьму себя в руки, нащупаю в сумочке завалявшуюся на дне таблетку от головной боли, натяну на лицо дежурную улыбку, поправлю разметавшиеся волосы в идеальную укладку голливудскими волнами, выйду к гостям, обниму деда, поцелую жениха и стоически выдержу все то, что приготовил мне этот вечер. Ради Него выдержу. Нет, не жениха, конечно. Ради дедушки. Я вообще все в своей вот этой «правильной» жизни терплю из-за него. Не хочу расстраивать, не хочу заставлять нервничать и не спать ночами. Он не заслужил такой дрянной внучки, как я.
Меня вырастил дед. В самые сложные годы- в переходный период, во время гормональных скачков, поступления в институт и на протяжении всей учебы в нем- он был со мной. Правда, до недавних пор с нами была еще и бабушка, но с ней почему-то такой же близости у меня не получилось. Как говорил дед, она никогда не принадлежала семье полностью. Преподаватель русской словесности в институте, она была вечно завалена тетрадками и методичками, все время повышала квалификацию, все время уходила с головой в освоение ярких новинок современной литературы, «чтобы не отставать от новых поколений», как любила говорить.
Пошевелилась и услышала, как скрипнула старая половица. Помню воскресные вечера на даче, с самоваром и баранками, когда стол на пахнущей теплым деревом веранде накрывали павлопосадским платком, а звон разговоров и посуды не стихал до поздней ночи. Если меня спросят, чувствовала ли я себя когда-нибудь счастливой? Да, чувствовала.
Потом, с уходом сначала родителей, а потом и бабушки, этот дом опустеет до пронзительной боли в груди, словно бы там была дырка и гулял ветер, завывая. Горе умеет обеззвучивать мир вокруг тебя и делать нестерпимо громким мир внутри.
Но мы все равно очень любили дачу с дедом, пусть всякий раз, в летний послеобеденнный зной, когда на Николиной горе становилось безмятежно и тихо, когда затихали даже неугомонные работники с Средней Азии, спешившие побыстрее реализовать сложные архитектурные задумки новоиспеченных хозяев-нуворишей в нашем стародачном месте - и только наглые мухи нарушали покой нашего СНТ, сердце щемило от неимоверной тоски и одиночества.
