Здесь кроется опасность и удача. Командир вахты привычно обращается к своим подчиненным на борту маленького корабля "охотника". В этот мир, полный приключений, заходит молодой лейтенант Парамонов, готовый раскрыть свою судьбу.
Шелестов невольно прикрыл глаза рукой, а на остров уже пикировал следующий самолет, и снова от него отделялись черные точки и самолет уходил в сторону. И на острове снова вспыхивало раскаленное солнце, снова вскипали волны огня, жуткого и всепоглощающего. Огонь бушевал, он стекал по скалам, он вспучивался и опадал, оставляя за собой только черноту в небе, куда поднимались клубы дыма. Там, где только что зеленели дебри тропического леса, полыхал огонь. Горели скалы, горел залив. Огненные потоки поглотили хижины рыбаков.
Шелестов посмотрел на рыбацкие лодки. Женщины прижимали к себе детей и плакали, глядя на свой погибший мир, на свою жизнь. Ведь все здесь родились, выросли, сами родили детей и жили скромно и счастливо вдали от суеты цивилизованного мира. И вот этот страшный цивилизованный мир нашел их, вторгся, как страшный хищник пожрал этот уютный мир, сжег его в адском огне. И нет никакой надежды, что этот мир оставит рыбаков в покое, что он не пойдет за ним дальше, пожирая все новые и новые бухты, другие острова, лачуги мирных людей, которые не успели, не смогли причинить никому зла.
– Смотрите и запоминайте, Алан. Вы на это способны, и вы на этом не остановитесь. Мне даже страшно представить, что может натворить это оружие и другое, которое вы изобретете.
Глава 9
Двигатели работали на пределе, но научно-исследовательское судно, а по сути обычный сухогруз, переделанный для дальнего продолжительного плавания, не мог развивать скорость больше 19 узлов[8]. Но японский легкий крейсер заметил русское судно и шел на сближение. Скорость военного корабля была больше, он мог развивать до 26 узлов и вскоре догнал бы «Профессора Молчанова».
– Яков Сергеевич, радио! – в ходовую рубку просунулась голова вахтенного матроса. – Японцы на связь вышли, приказывают остановиться."
"Выругавшись витиевато по-морскому, капитан поспешил в радиорубку. Седой, худой, как оглобля, старый радист Федосеев сгорбился у рации, поворачивая верньеры.
