В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
– Да, – Аркадий Викторович помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Итак, Надежда…
Они были потрясающе красивой парой, наверное, даже нереально красивой парой: он – высокий, стройный, широкоплечий великолепный мужчина со светло-русой вьющейся шикарной шевелюрой, мужественным лицом, с выразительными, невероятными темно-синими глазами; она – миниатюрная блондинка, с удивительной красоты лицом, с золотисто-зелеными глазами, с фигурой богини."
"Когда они входили куда-нибудь вместе – в театр, в кинотеатр, в ресторан, на какие-то официальные мероприятия, замирал весь зал, и какие-то мгновения воцарялась совершенная тишина, пока люди смотрели на великолепие этой пары не отрываясь, а потом шу-шу-шу – несся быстрый горячий перешепот: кто это такие? Ахтырские! Какие красивые! Фантастические! Невероятные! Боже, какая пара! Какая красота…
И так было всегда и везде.
А вот с этим как раз таки произошел первый в ее жизни обломчик – ну вот не восхищался ею Аркадий, и все тут. Как Надежда ни билась, как ни старалась, как ни объясняла ему, что, мол, должен-обязан трепетать от восхищения до потери пульса – не трепетал.
И родилась у них дочь, которую мама назвала Алисой.
Девочка была здоровенькой, очень шустрой, активной, но… не красавицей. Все черты ее внешности были правильными, каждая по отдельности красива и даже, можно сказать, изысканна, но вместе и в совокупности они словно растворялись на ее лице, делая его никаким, словно плоским, незапоминающимся и пустым.
Пока девочка была маленькой, эта особенность внешности дочери не сильно тревожила Надежду, но когда ребенку исполнилось три-четыре годика, а потом и пять, мать все больше и больше раздражалась и даже откровенно обижалась и негодовала на ребенка – у ее подруг и знакомых и то дети интересней, а у нее – у Первой Великой Красавицы города – какая-то манная каша, не пойми что, с ней же даже на люди выходить стыдно.
И она не выходила. Дочь для нее стала вечно раздражающим фактором в жизни, каким-то недоразумением, бракованной вещью, и она относилась к ней именно так.
