— А как же фраза от ненависти до любви?
— Не мой случай. Тут скорее от ненависти до смерти. Хотя, знаешь, в этом что-то есть.
— В чем?
— В твоем предложении, — весело отозвалась я, вскакивая и протягивая ему руку. — Давай.
— Что? — не понимающе спросил он, поднимаясь.
— Целуй.
Ждать не стала, сама шагнула ближе, обхватив шею руками и прижимаясь губами к его губам.
Нежно, мягко и тепло.
Никакой страсти, вспышки безудержного желания.
Покой, уют и такая всепоглощающая нежность, от которой защемило внутри.
Мне хочется греться в этих ощущениях, как в лучах утреннего солнца, еще нежного, неяркого и теплого.
Прикоснуться, зарыться пальцами, прижаться. И это желание настолько сильное, что я не хочу ему сопротивляться, иду на поводу своих желании.
Сначала вниз. Ладошки скользят по мягкому шелку его рубашки, чувствуя неожиданно крепкую и твердую грудь. Несмотря на комплекцию, мужчина форму не потерял. Вверх к волосам, запутаться в коротких прядях, схватить, потянуть, причинить боль.
Валкот тоже не остается в стороне. Его ладонь сначала легла мне на шею, лаская вспыхнувшую кожу, затем обрисовав абрис лица, коснулась подбородка. Удерживая, направляя. Не больно, но неожиданно властно.
Но мало… мне так хочется большего. Хочется разбудить страсть, раздуть эти искры, которые тлеют внутри нас.
Не вышло.
«Одетт…», — злой рык в голове и неожиданно острая боль в районе солнечного сплетения.
Я дернулась, отступила назад, тяжело дыша и прижимая руку там, где огнем горела чужая злость и ненависть.
— Что?… — начал Валкот и почти сразу замолчал, протягивая руку, желая коснуться, успокоить, приободрить.
Наверное, подумал, что я опомнилась и вновь решила воздвигнуть между нами стену. Если бы.
— Не надо, — прохрипела с трудом.
Боли не было, но все равно неприятно. Очень неприятно. И понимала, что если еще раз повторю поцелуй, станет только хуже.
Проклятая зараза слишком глубоко засела внутри.
Алисет все понял, кивнул, пряча руки за спиной.
— Это сангир?
— Кажется, он себя обезопасил. Умно, — отозвалась я, поправляя спутанные волосы, воротничок рубашки. Надо же, две пуговички расстегнулись. И когда успели?
Мужчина следил за моими манипуляциями очень внимательно. Снова стало жарко и обидно. Ведь все могло зайти далеко. Очень далеко."
"А может и к лучшему этот отрезвляющий удар? Ведь завтра наверняка весь корабль будет знать, что я обнималась темной ночью с Валкотом на палубе. Это же надо было так забыться и где при этом была моя голова?
— Мы все решим. Совсем скоро будем в Академии.
— Конечно.
— Все будет хорошо, — продолжал успокаивать меня мужчина.
— Знаю. Ты же обещал.
Это не была издевка, я просто говорила правду.
— Тебе надо поспать.
Теперь пришла моя очень вздрагивать.