Автор
В глубокой тьме ночи, через мельчайшие щели проникает удушающий холод. Четыре раза уже выстояли тошнота и рвота — но это еще не конец кошмара. Самое страшное — вечный ожидание, когда возвращается тот, кто причинил мне боль. Вечер становится днем, а день — новой ночью. Кости начинают молить о смерти от боли и усталости, словно предвкушая приближение злого гостя....
Затем у него хватает наглости ждать чаевых, но этому не бывать. Кто пособничает разрушению чьей-то жизни, а потом ожидает благодарности и стодолларовой купюры за свои хлопоты? Я на три части состою из бензина, на одну — огня, когда хватаю свои вещи и начинаю подниматься по ступенькам к внушительным двойным дубовым дверям Вульф-Холла. Мрамор потерт, изогнут посередине и гладок от тысяч ног, которые тащились вверх и вниз по этим ступеням в течение многих лет, но я слишком угрюмая прямо сейчас, чтобы наслаждаться восхитительно приятным ощущением под ногами.
Водитель уже вернулся в машину и выезжает с подъездной дорожки перед зданием академии, когда я достигаю самой верхней ступеньки. Какая-то часть меня хочет бросить свои вещи и побежать за ним. Он не из постоянных сотрудников полковника Стиллуотера, а из агентства, так что он ничего не должен моему старику. Если я предложу ему пару тысяч долларов, он, возможно, согласится высадить меня где-нибудь в другом штате, подальше от любопытных глаз моего отца.
Мое единственное средство спасения исчезает на подъездной дорожке, оставляя меня лицом к лицу с двумя тяжелыми медными молотками, по одному на каждой из двойных дверей передо мной. Молоток слева: гротескная горгулья, сжимающая в опущенном рту патинированное кольцо. Дверной молоток справа почти такой же, за исключением того, что его рот приподнят в злобном, кричащем оскале, от которого у меня мурашки пробегают по коже.
— Жутковато, — бормочу я сама себе, хватаясь за дверной молоток слева.
На печальную горгулью смотреть не очень приятно, но, по крайней мере, она не выглядит так, будто вот-вот спрыгнет со своего основания и сожрет мою гребаную душу. С другой стороны двери раздается оглушительный грохот, когда я стучу молотком по дереву, и я с чувством иронии осознаю, что этот звук похож на стук молотка, решающего судьбу преступника.
— Можешь не стучать. Она открыта.
Твою ж мать.
Я чуть не выпрыгиваю из своей собственной кожи.
Оборачиваюсь на дрожащих ногах и вглядываюсь в темноту, ища владельца голоса, который только что напугал меня до полусмерти. Всего пара секунд, и я нахожу темную фигуру, сидящую справа на краю белого каменного уличного вазона для цветов, благодаря вспышке тлеющего уголька, похожего на огонек сигареты.
— Господи, не знала, что здесь кто-то есть.
