Помолвка! — радостно объявила старая герцогиня. Но мой мир сжался до одного лица и один взгляда, сузившийся к моему побледневшему виду и напряженному сердцу. Я стояла в роскошных дверях гостиной, лишь ощущая его взгляд — как я входила, улыбка исчезла мгновенно, словно неуместная перед обжигающей реальностью....
Что он никогда больше не придет, не обнимет меня… Что я никогда не услышу: “Моя драгоценная!”. И сердце резануло такой болью, что у меня на глазах проступили слезы. Мир перестал существовать. Смысл жизни потерян. Я осиротела…
— Что я посмел? — спросил Амбер, а я едва ли не набросилась на него с кулаками. Я видела в зеркале разъяренную фурию, готовую выцарапать глаза каждому, кто посягнет на ее сына.
— Как ты посмел… — прошипела я ядовитой змеей. — Соблазнять ребенка военной карьерой!
— А, ты про это, — поднял брови Амбер.
— А про что я должна была? — спросила я, чувствуя настоящую ярость. — Про твою помолвку? Да плевать я на нее хотела! Слышишь! Плевать! Ты как смеешь навязывать ребенку мысли о том, чтобы стать военным!
Амбер нахмурил брови. Он горделиво поднял голову и скрестил руки на груди.
— Я просто ответил на его вопросы, — сухо произнес Амбер.
— Просто ответил на вопросы, — гадко передразнила я. — А ничего, что у меня один сын! Один, единственный! Это — все, что у меня есть! Отнимите у меня все, честь, совесть, золото, имение, магию… Но сына не трогайте! Слышишь!
— Чем еще может интересоваться мальчик, кроме как оружие и война? — спросил Амбер.
— Всем, чем угодно! Но так, чтобы мне не пришлось его хоронить! — закричала я, чувствуя, что разошлась не на шутку.
Я чувствовала себя загнанным в угол зверем, который готов укусить все, что к нему протянут.
— Я поняла, — полушепотом произнесла я, сузив глаза. — Это месть? Да? Чтобы я так же рыдала, как рыдает твоя бабушка, глядя на портрет сына!
— Я считаю, что мальчик имеет право интересоваться тем, что ему нравится, — произнес Амбер.
— А почему ты не рассказываешь о своем первом бое, который тебе до сих пор снится в кошмарах? — спросила я, задыхаясь. — Про пуговицы, которые ты срезал с мундира убитых друзей, а потом нес их в руке и разговаривал с ними, как с живыми. Почему ты не рассказал ему, как на твоих глазах погибали твои друзья в первом же бою! Почему ты стал рассказывать ему про честь, доблесть и геройство!
— Он сам спросил меня про героев.
— Держись подальше от него, я прошу тебя! — выдохнула я, — Я не хочу, чтобы ты разговаривал с ним! Не хочу!
Амбер молчал. И в его молчании чувствовался холод.
— Ты что? Боишься, что я буду хвастаться тем, как любил его мать? — спросил Амбер, усмехнувшись.
