Встреча в Москве захлынула туманом разногласий. Только что вступили в мир новой жизни, а сейчас уже ссоримся как ни в чем не бывало. Я расправляюсь с тревожными мыслями, нанося на живот геленок — временное решение для кожи. Позавтракав и проехав с Лёвой до его дому после долгих дней отсутствия, чувствуем себя как никогда близко....
Где Лев? Почему он не приходит нам на помощь? Что вообще происходит? Во что он вляпался? На языке вертелось столько вопросов, пока у меня челюсть ходила ходуном, а сердце вибрировало где-то в горле.
– Соскучилась по своему благоверному? – широко улыбаясь, Барин вышел к нам из темноты. – А вот и твоя красотка! Ну что, Лев, может, хоть так котелок начнет варить? – хохотнул. – Где товар? Гдеон? Просто скажи, и я вас отпущу.
Лев? Я не ослышалась… Вдруг осенило, что они понятия не имеют, кто перед ними…
– Я не понимаю, о чем речь…
У меня зашевелились волоски на руках от звука его пугающе спокойного голоса.
Ну где же ты, Лев? Где? Где?!
– Ну а ты вспомнила что-нибудь? – тонкие губы Барина сложились в гаденькую ухмылку.
– Нет… Я понятия не имею, о каком товаре вы говорите, – еле сдержала всхлип.
– Шах возвращается завтра утром. Если к этому моменту пропажу не найдут, мы втроем поедем кормить червей.
– Не прикасайся к ней, уебок, – и вновь этот душераздирающий ровный голос Миши. – В противном случае я выдеру твои ногти, засыплю в твою глотку и заставлю их сожрать.
Барин хмыкнул. Однако сделал поспешный шаг назад. Миша смотрел на него с животной ненавистью.
Барин подошел ко мне вплотную. Его омерзительное горячее дыхание вызвало ледяные мурашки на коже. Они закопошились в районе крестца, переползая по пояснице, рассредоточиваясь по всему телу. Пот струился градом… Платье прилипло к груди и спине.
Вот тебе и ночь Иван Купалы… Самая кошмарная в моей жизни.
– Если к приезду Шаха вы ничего не вспомните, ребятки, мне терять уже нечего. Перед смертью хорошенько ее выебу, – горячая липкая ладонь скользнула в вырез моего платья, приподняв грудь. – А ты насладишься зрелищем, щенок. М? – нелюдь выкрутил мой сосок, заставив давиться унижением вперемешку со страхом.
Я протяжно заскулила.
– Я тебя переломаю.
