Виталий Алексеевич Войко — новый корреспондент в "Рамодановском Вестнике", и уже на его первом совещании он выходит на передовые темы, вызывая шквал подозрений. Мир редакции наполняется неожиданными заговорами и независимыми фактами, приковывающими к себе внимание всей столицы....
— а потом скипетром, скипетром его! Да со всего размаху!
— Ну если все вопросы разрешены, может, стоит отпустить на сегодня боярскую думу? — спросила мужа Василиса Прекрасная.
— Все, кроме царского сплетника, свободны, — махнул рукой Гордон. С лица его не сходила мечтательная улыбка. — Обговорим частности. Как отчитываться передо мной будешь, о чем писать. Я царь-то добрый, но, ежели чего не так…
— Так его, царь-батюшка, так! — загомонила боярская дума, толкаясь уже в дверях, — На кол его, на кол!
— Если позволишь, я тоже удалюсь, — проворковала царица.
— Иди, матушка, — чмокнул жену в щечку царь, — иди. Но только царевича мне сильно не балуй. От наук воинских зазря не отвлекай. Вы тоже идите, за дверью постойте! — приказал Гордон страже.
Стрельцы, пропустив царицу и бояр, поспешили удалиться и плотно закрыли за собой двери. Тронный зал опустел. Гордон встал с трона, подошел к столу, за которым только что писарь строчил его указы, и смахнул с него письменные принадлежности на пол.
— Ну чего сидишь? — прикрикнул он на Виталия. — Ишь глаза выпучил, словно лягух. Тащи боярские тюрбаны сюда.
Юноша с трудом поднялся и, осторожно балансируя, двинулся к столу, крепко прижав к груди норовящие вырваться из его рук тяжеленные шапки.
— Шапки отдай.
— Чего? — Вот тут-то юноша действительно выпучил глаза.
— Шапки, говорю, отдай.
— Так это ж за испорченный товар!
— Щас скипетром в лоб закатаю — будет тебе товар.
Гордон выдернул из рук Виталий одну из шапок и высыпал ее содержимое на стол.
— Сыпь остальное.
Царский сплетник послушно высыпал.
— Ну-с, приступим. Как делить будем? По закону аль по совести?
— По совести, — твердо сказал юноша, нутром чуя, что его сейчас будут обувать.
— Идет. Значит, так: это мне, это тебе, это мне, это тебе…
Царь быстро раскидал добычу на две неравные кучи. Его куча была раз в десять больше жалкой кучки Виталия, и в ней, по странному стечению обстоятельств, оказались все самые дорогие перстни с брюликами.
— И это называется по совести? — ужаснулся царский сплетник.
— Молодец. Люблю законопослушных подданных, — Царь подтащил кучку Виталий на свою половину стола, — Вот тебе двадцать пять золотых, — отсчитал Гордон нужное количество монет, — Это твое жалованье за месяц, и можешь быть свободен.
— Охренеть! А за испорченный товар?
— Ты мне чего гонишь? Он у тебя весь цел. Даже портки твои драные Янка заштопала так, что ты этого не заметил.
