– Пап, ну пойдём, – Тане хотелось побыстрее познакомиться с таинственной Летицией Соломоновной. – А можно я ей сама цветы подарю?
Она гордо обхватила руками букет белых роз.
В большой старой парадной стояла прохлада, и высокие потолки с затейливой люстрой поразили Таню.
– Как во дворце! Да, пап?
Консьержку Пётр Алексеевич видел впервые, наверно, все давно сменились, и уже приготовился сообщить, куда они направляются, но пожилая женщина без особого интереса лишь мельком взглянула на них и уставилась в газету.
Лифт весело заскрипел, приветствуя гостей, и, подпрыгнув, остановился на третьем этаже.
Ему вдруг захотелось, чтобы из квартиры напротив непременно вышла соседка, та самая, которая одарила его молчаливым презрением, когда больше пяти лет назад он приезжал забирать свои вещи, но ничего подобного не случилось, и он, как было заведено давным-давно, нажал три раза на звонок.
Пётр старался выглядеть спокойным и собранным, и хорошо, что рядом стояла Танечка, придавая силы и хоть какой-то внутренней уверенности, и была единственным оправданием всего, что он натворил. А вот руки ходили ходуном, и он то и дело думал о несчастном капустном пироге, который трепыхался в пакете, теряя, по всей вероятности, свою былую привлекательность.
Самое страшное было первый раз посмотреть Лютику в глаза. Он старался не думать, сколько боли и огорчения принёс, и не потому, что не жалел обо всём, – Летиция оставалась невыносимо дорога. От постоянной муки за содеянное невероятно терзался, и если лезли мысли – даже не мысли, а картинки, застывшие слайды, как она живёт в этой большой квартире, что делает, какими событиями наполнен её день, – гнал и гнал их прочь, порой абсолютно безуспешно.
Лютику тоже было сложно справиться с собой, и это он сразу заметил по тому, как растерянно улыбалась и переводила взгляд то на него, то на Танюшу. Он не ошибся тогда в больнице – она прекрасно выглядела, и всё та же нежная жемчужная ниточка обвивала её тонкую шею. Вспомнил, как решил непременно купить такую же Светлане, когда однажды вдруг померещилось, что сможет жить с ней по-настоящему, как муж с женой. Хорошо, что не купил, это мучило бы двойне, как верх предательства и цинизма.
– Это Вам, Летиция Соломоновна! – Таня торжественно протянула букет.
– Зови меня просто Летиция… Так лучше. Можешь не снимать свои красивые туфельки. Уж больно они нарядные. А Петру Алексеевичу выдам тапочки. Сейчас за стол сядем.
Петя протянул пакет с пирогом.
– Там ещё носки мама передала. Я отговаривал. Ну ты же знаешь маму, – он мялся в коридоре, словно никогда до этого здесь не был.
– А можно я вашу квартиру посмотрю? Какие у вас потолки высокие! – ахнула Таня. – Как в музее.