Автор
Тишина в комнате была такой плотной, что воздух словно застыл на месте. Я сидела на краю постели, наблюдая за изображениями нашей прошлой жизни на стене — светлыми фотографиями Никиты и меня в радостных мгновениях. Мои волосы, обычно ухоженные и блестящие, сегодня лежали беспорядочно, как и моё дыхание....
- Нужен еще врач?
- Нет. Все нормально.
- Хорошо. Я рад. Внутри меня всё сжалось от страха, что сейчас он ко мне притронется, но Марат даже не прикоснулся ко мне. И эта его отчуждение, его равнодушие, в какой-то мере, причиняло мне еще большее мучение. Я чувствовала себя отвергнутой и ненужной, словно мое присутствие здесь было лишь тяжелым бременем для него. Это усиливало мое чувство одиночества, ранило мою душу еще сильнее. Настолько все противоречиво внутри, настолько зыбко. Я словно не знаю, чего на самом деле хочу.
Я наблюдала за Маратом, когда он встал с постели, и не могла отвести взгляд от следов на его теле – синяков, ссадин, ран. Моё сердце сжалось от жалости к нему. Во мне появилось непреодолимое желание прикоснуться, пожалеть его, но я не осмелилась. Такое проявление заботы могло быть воспринято им неправильно.
"- Что, давно не видела? – его голос звучал вызывающе. Я молчала некоторое время, не зная, как ответить, а затем неожиданно для себя спросила:
- Болит? Он прищурился, вглядываясь в меня пристально, как будто пытался прочесть мои мысли.
- Тебе и правда интересно? – его вопрос звучал скептически. Я кивнула, чувствуя, как во мне растет странное чувство… мне и правда не все равно.
- Я уезжаю по работе, – сказал он мне. - Умойся, расчеши волосы и иди к завтраку. Бабушка не любит, когда опаздывают. Помни, что я сказал. Меньше болтай и больше слушай. Как мы познакомились не рассказывай – скажи Марат вам расскажет.
- Хорошо. Не волнуйся, я постараюсь быть нормальной.
- Да уж. Постарайся. Вначале привыкнешь дома, а потом начнем выходить. Я осталась лежать некоторое время после его ухода, стараясь собрать воедино свои мысли и чувства. Марат всегда был для меня загадкой, но в этот момент я почувствовала к нему нечто большее, чем просто страх или отвращение. Возможно, это была жалость, или даже какая-то странная форма сочувствия.
