В безлюдной арке жил обычный дом, где дни текли спокойно, но ночи были полны шумов и ожиданий. Анна и Михаил баловали себя раздельными школами до позднего вечера, когда сестра и брат уходили на свежий воздух или начинали весело гостить в выходные.
Наблюдая за ней одним глазом, Протасов перестал дышать.
Из-за недостатка освещения лица разглядеть он не сумел. Догадался лишь, что голова лысая и принадлежит немолодому мужику. Лет тридцати пяти – сорока.
Поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, мужик осмотрел пространство под крышей и хриплым голосом произнес:
– Опускай. Нет его тут…
* * *– Ну что, Миха, еще по цыбарим?
– Давай. Последний «бычок» вечером скурил. А ночью без толку искать – все под дождем промокло.
– Верняк…
Пацаны закурили по второй папиросе.
– А ты давно тут кантуешься? – спросил только что спасенный паренек.
– Первую ночь.
– Тут же говном воняет.
– Знаю. Самому противно. Не по вокзалам же шляться!
Знакомец согласился:
– Не, на бане (бан – вокзал, пристань) кантоваться не резон. Там сейчас мусоров с патрулями больше, чем блох у дворняги…
Настоящего имени нового знакомца Мишка не знал. Амбал – так он представился, когда миновала опасность. Росту он был маленького, весил килограммов сорок, вот кто-то из воровского мира и пошутил, дав ему такую кличку.
"Протасов никогда не общался с шантрапой, однако кое-что из воровского жаргона знал и с горем пополам ухватил смысл рассказа. Правда, не вник в последнюю фразу про «чичи».
– …Я вообще в людные местечки – ни ногой, – заверил Мишка. – Вот солнце чуток прогреет – пойду другой угол искать. Может, сарай какой разыщу или голубятню.
– Верняк, так и надо.
Солнце поднималось все выше, освещая вымытые дождем улицы посвежевшего города. Пацаны спустились с чердака, осторожно выбрались из заброшенного дома. Оглядываясь и прислушиваясь, прошли пустырем к Дровяному переулку. Тут решили попрощаться.
– Ну, держи краба, – протянул руку Амбал, – ты, Миха, теперь мой корень.
