Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Как сквозь вату он услышал шаги и голос Кузнецова:
— Здравствуйте, товарищи. Что, захворала машинка?
Колька заметался, дернул ручку, но дверь почему-то не поддалась. Пришлось сидеть смирно, глядя прямо честными глазами. Михалыч кивнул на Пельменя, вытянувшегося во фрунт:
— Вот, Максим Максимович, свечи меняет.
— Занимайтесь, не спешите.
Увидев Кольку, приветливо кивнул:
— А, рабочий класс. Николай, разговор есть… Желаете, значит, в увээр, вольнонаемным?
«Вот спасибо Ольке. Ну и Вячеславовне тоже», — порадовался Колька и подтвердил, что да, хотел бы.
Порасспросив кратко — кто таков, кто отец, где проживает, — Кузнецов сказал, что попробует решить вопрос. Ликование Колькино было велико, но промолчать о главном значило совершить подлость, и потому он решился:
— Максим Максимович, у меня судимость.
— Ох, — полковник потер лоб, — неаккуратно, Пожарский, неаккуратно. Доложите детали.
Колька сосредоточенно, стараясь ничего не упустить, поведал подробности своих «подвигов», рассказал и о своих надеждах на УДО, на то, что говорил по этому поводу Сорокин.
— Сорокин, значит, — повторил Максим Максимович, как будто взяв услышанное на заметку, — начальник отделения?
— Так точно.
— Бывалый товарищ, — то ли спросил, то ли уточнил Кузнецов, — сложилось такое впечатление. Что ж… обещать я вам ничего не стану, сами понимаете.
— Понимаю, — вздохнул парень.
— Но приложу все усилия, — обнадежил полковник, — каждый может оступиться. Не шельмовать же до конца жизни.
Колька с готовностью кивнул.
— И ведь не первый раз они по карманам промышляли? — как бы мимоходом спросил Кузнецов, глядя с хитрецой.
— Они честные люди, — твердо и прямо соврал Николай."
"И тут полковник расхохотался, то есть по-настоящему, от души, как простой смертный. Утерев слезы и посерьезнев, он поведал:
— Сдается мне, послужим. Знаете, вы очень похожи на моего сына.
— Где же ваш сын?
Лицо инженер-полковника посерело, он отвел глаза, кадык на шее дернулся.
— Погиб. В сорок первом.
Колька чуть не взвыл от неловкости: «Права Оля, тысячу раз права: дурак я набитый…» Вечно так получается. Вроде задаешь простые вопросы, пытаешься как-то интерес показать — а вот уже влез в чужую жизнь с ногами и чужие же страдания расковырял грязными пальцами.
