В Черной башне мир замерзает под гнетом боли и безысходности, где врачебные дары не всегда спасают сердца израненных пациентов. Дэлглиш, оставаясь последним свидетелем этого ужаса, понимает, что даже самые взвешенные взрослые люди могут столкнуться с трудностями при попытке создать настоящие человеческие связи....
— Что вы здесь делали? — Вопрос Дот Моксон прозвучал обвинением, однако Джулиус, похоже, успевший взять себя в руки, ответил вполне спокойно:
— Перед смертью она три раза мигнула светом. Я случайно заметил из окна ванной. Хотя пришел не сразу, сначала не придал этому значения. Потом мне стало как-то беспокойно, вот я и решил прогуляться сюда и взглянуть. Дэлглиш был уже здесь.
— Я увидел сигнал с мыса, — подтвердил Дэлглиш. — Как и Джулиус, почувствовал совсем легкое беспокойство, и мне показалось, что стоит зайти.
Лернер подошел к столу.
— Она оставила записку.
— Не трогайте! — резко велел Дэлглиш.
Лернер отдернул руку, точно ужаленный. Все обступили стол. Записка была нацарапана черной шариковой ручкой на четвертушке писчего листа."
"«Дорогой Эрик, я тебе сто раз говорила, что мне обрыдло торчать в этой гнусной дыре. Ты думал, это просто слова. Ты был так занят возней со своими ненаглядными пациентами, что я бы могла со скуки умереть, а ты бы и не заметил. Прости, если испоганила тебе все планы.
Первые восемь строк были написаны твердо и четко, последние пять выведены почти неразборчивыми закорючками.
— Это ее почерк? — спросил Энсти.
Эрик Хьюсон ответил так тихо, что они едва расслышали его ответ:
— О да. Почерк ее.
Джулиус повернулся к Эрику и с неожиданной энергией произнес:
— Послушайте, ведь ясно, что произошло.
— На мой взгляд, да, — отозвался Энсти. — И, подозреваю, коронер будет того же мнения.
— Ну а на мой — вовсе нет. Такую же записку могла написать женщина, которая собирается уйти от мужа.
— Нет, она не собиралась уйти, — хладнокровно заметила Хелен Рейнер.
