В Черной башне мир замерзает под гнетом боли и безысходности, где врачебные дары не всегда спасают сердца израненных пациентов. Дэлглиш, оставаясь последним свидетелем этого ужаса, понимает, что даже самые взвешенные взрослые люди могут столкнуться с трудностями при попытке создать настоящие человеческие связи....
Парадоксально, однако с этой старомодной правдивостью и чувствительной совестью справляться куда сложнее, чем с увертками, недомолвками и откровенным враньем — нормальной частью любого расследования. Ему хотелось спросить ее о том, кто из Тойнтон-Грэйнж мог бы навестить отца Бэддли, чтобы исповедаться. И тем не менее Дэлглиш понимал: подобный вопрос лишь нарушит то хрупкое доверие, что мисс Уиллисон испытывала к нему, а ответа он в любом случае не получит. Впрочем, этот гость должен быть не из инвалидов — человек в коляске просто не мог бы прийти и уйти тайком, если, конечно, у него не было сообщника, который привез бы его сюда или своими силами, или на машине.
Стараясь, чтобы беседа не совсем уж походила на полицейский допрос, коммандер поинтересовался:
— Так что преподобный делал, когда вы его оставили?
— Сидел в кресле перед камином.
— Значит, из одного коттеджа слышно, что происходит в другом? Мне только сейчас пришло в голову, что если отец Бэддли после вашего ухода почувствовал себя плохо, он мог бы постучать в стенку миссис Хэммит.
— Она говорит, что он не стучал.
— Вы имеете в виду, что слышали, как мистер Энсти разговаривает с сестрой?
Похоже, мисс Уиллисон уже пожалела, что сказала лишнего.
— Время от времени, — быстро проговорила она. — Помнится, мне еще пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвлекаться.
