Автор
В темных улочках уличные мигалки создают хаос ночного света. Патти надевает значок полицейского на шею и застегивает его поверх куртки, чувствуя себя настоящим профессионалом на пороге опасной операции. Ночь холодная даже для апреля, но сердце у нее бешено колотится от напряжения....
Лейтенант Майк Голдбергер поначалу качает головой, всем своим видом выражая насмешливое неверие, но по мере моего рассказа постепенно превращается в другого человека: выражение глаз становится ледяным, плечи втянуты, ладони сжаты в кулаки. В зале суда он, в общем-то, как в ловушке. Если попытается встать и уйти, сразу возникнет впечатление, что он виноват. Он и без того выглядит виноватым, но я знаю, что он сейчас думает: «Всего лишь слова. Его слово — против моего». Да, он такой, этот Гоулди. Он всегда был таким.
Мой отец, сидя рядом с ним, смотрит на меня пристальным взглядом, прикрыв пальцами рот и, похоже, не зная, как ему в данной ситуации себя вести.
Маргарет Олсон, так же как и Гоулди, — и даже в большей степени — является своего рода пленником зала суда. Она ведь, в конце концов, прокурор. Она не может просто взять и выбежать на улицу. На протяжении безумных трех часов, в течение которых я давал показания, она все время качала головой, наблюдая, как ее политическая карьера постепенно смывается в унитаз, и, конечно же, напряженно размышляя над тем, как бы спасти свою задницу.
Мой адвокат Стилсон забыл о своей роли в судебном процессе и внимательно слушает меня наравне с присяжными, репортерами и любопытствующими зрителями.
— Итак, лейтенант Голдбергер сказал: «Ты лучше зайди сюда сам и уговори его прислушаться к здравому смыслу»?
— Да, — отвечаю я. — Он обращался к человеку, которого в тот момент не было в квартире Эми. Он сказал, рассчитывая, что его услышат через подслушивающее устройство, установленное в комнате."
"Стилсон, который все утро только то и делал, что спрашивал, что же произошло дальше, теперь, наклонив голову, говорит:
— Вы сказали, что вдруг поняли: флешку из квартиры Эми украла Пэтти?
— Да.
— На основании чего?
Я смотрю на нее, мою сестру-близняшку, которая сидит неподвижно, как статуя, но я вижу по блеску ее глаз, что из них уже упала одна-другая слезинка. Я уверен, что она сейчас бормочет про себя: «Прости… Прости…»
— На основании того, что Пэтти, увидев в маленькой черной книжке фамилию Харни, решила, что речь идет обо мне, — объясняю я.
