Терехов изначально выбрал самый простой способ: прихватил медицинскую справку как документ поводыря для слепой женщины, которую он привёз домой после операции. Это объясняло все ненужные атрибуты — бинты под маской и саму кожаную маску, напоминающую восточную паранджу. Такое решение вызывало сочувствие у всех — от кого-то до самого свода народных чувств....
Было уже светло, оба солдата спали в своей конуре, в обнимку с автоматами, поэтому Терехов на цыпочках вышел и осторожно притворил за собой дверь.
От яркого уличного света сразу же потекли слезы и поплыли тёмные пятна: если к обеду не проморгаешься, ещё один ясный день потерян! Он вернулся в кунг, отыскал в рюкзаке тёмные очки, давно заброшенные за ненадобностью, и смотреть стало чуть полегче, по крайней мере, светобоязнь пригасла, но глаза слезились.
Немного обвыкнувшись, Терехов попытался ещё раз осмотреть аркан, но всё двоилось.
— Вопрос на сообразительность, — озадачил их Андрей. — Кто определит: канат оторван или отрезан?
Сержант Рубежов поднёс конец верёвки к свету и осмотрел.
— Отрезан, — заключил тоном следопыта. — Очень острым ножом или опасной бритвой. Концы нитей не размочалены."
"Рядовой Ёлкин вытер руки о белый фартук и тоже уставился на верёвку.
— Срезан, — подтвердил он. — Только не ножом и не бритвой, а чем-то типа лазера, причём мгновенно.
— Ладно тебе, лазером... — ухмыльнулся мрачноватый сержант. — Вы Ёлкина не слушайте, он наговорит...
— Ты пощупай! — посоветовал Ёлкин. — Русский глазам не верит, ему щупать надо. Канат на срезе твёрдый. Капроновые нити мгновенно оплавились и остыли.
В пограничники дураков по-прежнему не брали, и это было отрадно. Терехов пощупал: место среза и впрямь слегка затвердело, мог бы и сам догадаться.
Он достал нож и тут же срезал другой конец каната — срез был мягким, шелковистым...
По глазам солдат понял: всё видят, понимают, но лишних вопросов не задают.
— Ну и кому мне верить?
— Своим глазам, — многозначительно заметил рядовой Ёлкин и встал к плите. — Здесь только этому и можно верить.
Чем сразу как-то расположил к себе, тем паче, что звали его Андреем — тёзка.
— У меня в глазах двоится, — признался Терехов.
— Ещё бы! — обронил Рубежов. — Тут у всех двоится...
Видимо, они обсудили вчерашнюю попытку поймать лошадь и пришли к некоему своему заключению. Но озвучивать свои домыслы не хотели.
— Не проморгаюсь, день актируем, — сказал Андрей и открыл дверь.
— Это как? — не понял сержант.
— Отдыхаем.
Погранцы переглянулись, но восторга не выказали.
Терехов пошёл к озеру, где вечером паслась кобылица, и, насколько смог, осмотрел всё вокруг.
