28 июля 1890 года, в окрестностях Ростова-на-Дону. Солнце жадно сжигает степную землю, а черные тучи надвигаются из востока, создавая непреодолимый ветер. Раздавался отдаленный писк сусликов и гул рыбы на Дону, поднимаясь к лесам на берегу. В воздухе пахло сухостью и жарой, всё вокруг окутывало таинственным шепотом природы, как в зазеркальной сказке....
Бабук последовал за ним и, выйдя за дверь, спросил:
— Виктор Тимофеевич сказал у вас пятьдесят тысяч. Большие деньги. Они есть?
— Деньги со мной.
— Ой, лав… хорошо! Ты… вы… молодец. Садимся на конка и едем к Виктор Тимофеевич домой. Он ждёт тебя… вас… А потом — в гостиница «Гранд-отель». Я нумер заказал тебе… вам. Три с полтиной рубля сутки. Дорогой, канешна, но тебе… вам… нравиться будет очень.
— Послушайте, Бабук, не мучайтесь. Зовите меня на ты, и тогда я тоже буду к обращаться к вам на ты.
— Шноракулутюн… э… спасибо! Так хорошо будет. Ты мой друг хочешь быть? Тогда держи рука.
— Не возражаю, — с улыбкой ответил на рукопожатие Клим и вынул папиросы. — Куришь? Угощайся.
— Нет. Спасибо. Не люблю. Я талма люблю, хаш люблю, барышня красивый тоже очень сильно люблю. Ты лучше здесь кури, пока конка стоит. Вокзал — конечная. Курить в конка дума запретил. Штраф будет тогда.
— А нам обязательно ехать на конке? Рядом же извозчичья биржа.
— Конка — три копейка на передней площадка, а коляска — пятнадцать. Копейка рубль стережёт!
— Бережёт, — поправил Ардашев. — Давай возьмём извозчика. Я плачу, ладно?
— Э-э, как скажешь. Хозяин — бара-ан…
— Барин, а не баран, — расхохотался Клим.
— Прости, — покачал головой толстяк. — Некрасиво вышло.
— Едем?
— Угу.
Забравшись в коляску, Бабук скомандовал:
— Казанская, где Большой проспект, перед Новый базар. Знаешь?"
"Возница кивнул и тронул каурую лошадку.
Но первое впечатление от Большой Садовой у Ардашева было отнюдь не восторженное. Вид портил забор писчебумажной фабрики Панченко, из-за которого распространялся запах гнилой ветоши и хлорной извести.
