Завершающая часть трилогии погружает читателя в историю сибирской деревни сквозь годы становления советского государства. От революционных двадцатых через суровые испытания Великой Отечественной войны до первых шагов послевоенного восстановления — судьбы обычных людей переплетаются с...
И Лалетины, и Мызниковы, и Афаничевы, не говоря уже о сыновьях Васюхи, Матвее, Григории и Николашке.
Степана, как и во всех прошлых застольях, опять посадили в передний угол, на этот раз – рядом с Агнией. Он чувствовал тепло ее полнеющего, крепко сбитого тела, прикосновения проворных, огрубевших рук, видел ее прямой нос с раздувающимися ноздрями, смеющиеся полные губы, пунцовое от водки лицо… Все это возбуждало Степана. Но ни тепло се тела, ни ее заразительный хохот, ни жар ее жестких рук, сталкивающихся с его руками, не могли заглушить в Степане затаенной скованности. Он сидел в застолье каменным изваянием и видел одно и то же синеглазое лицо, лицо Мили Шумейки из Полтавы… Где она теперь, Шумейка? Неужели фронтовая любовь, о которой говорят так много плохого и хорошего, скоро забудется и у него? Он впервые встретил Шумейку на хуторе Даренском, когда, разбитый в боях, полк попал в окружение.
Белые хатки, заросли лещины подле мелководной речушки, и дивчина в синем платье – все это врезалась в память навсегда. Он запомнил ее глаза – округлые, удивленные, с черными длинными ресницами. Секунду они смотрели друг на друга. Она что-то спросила (он понял это по ее шевелящимся губам). Тогда она потянула его за рукав кителя в заросли речки, чем-то похожей на Малтат.
– Капитан, капитан! – кричала она ему в ухо (тогда он был еще капитаном артиллерии). – В хуторе фрицы! Слышите? Фрицы, фрицы!
Он понял, что она ему прокричала, но у него было такое состояние безразличия, когда человек, как бы оттолкнувшись от действительности, живет своим особенным внутренним миром, ничуть не интересуясь внешним.
– Капитан! Фрицы! – еще раз прокричала дивчина.
Он поглядел на нее, склонившуюся над ним, и вдруг сказал:
– Какая ты красивая!
Дивчина смущенно и как-то жалостливо улыбнулась и опять хотела сказать о фрицах в хуторе, но он, дотронувшись до ее руки, проговорил, словно в забытьи:
– Какая ты красивая!
– Я – Шумейка, Миля Шумейка! – сказала, ему дивчина, облегченно вздохнув. Его спокойствие и безразличие к окружающему миру передались и ей.
– Шумейка? А!.. Здесь фрицы? – Степан кивнул головой в сторону хутора. – Дали нам жизни! В ушах гудит. Ты – Шумейка? Ну, вот. Я – Степан Вавилов. Капитан артиллерии… Просто – Степан. Артиллерии у меня нет.
Плечо его кровоточило и ныло от боли. Рука не поднималась. Она хотела забинтовать ему плечо, но он отстранил ее и выкурил потом папиросы три, медленно приходя в себя.
