В черных лиственницах горы скрываются загадки времени. Челнаменте из вековых дубов стоял на обводном холме, а черный тополь касался крыши унывой и сыростью реки Малтата. Давно пораженный грозой, он выжил, прихрамываясь по двум стволам — древние крючковатые пальцы излечения, как стареющих рук, впились в крышу тесовой хижины....
Артисты – народ ох какой ненадежный! Со стороны смотреть – терпимо будто, а как поближе – спаси нас, господи!
«Может, еще не прильнет к Степану?»
Спросил: что за песню наигрывала? «Реве та стогне Днипр широкий». Который Днипр? Не тот ли, где Андреянович брел когда-то еще в первую мировую войну? Тот самый?
– Глыби в нем вот столько, – и показал ребром ладони чуть ниже плеч. – Такая река в Сибири – не в счет, речушка! – И махнул рукой. – Масштабность у нас другая. Огромятущая.
– О, я бачила тот Енисей! – восторженно отозвалась Шумейка.
– Во всех мировых державах таких рек нет, какие у нас в Сибири. И окромя того – люди кремневые. Как по характерам, так и по всему протчему.
И сразу, без всяких переходов:
– Любишь мово Степана аль так, манежишь?
– Ще це «манежишь»?
– Ну, голову крутишь, а потом – хвост покажешь."
"Шумейка потупилась. Она, конечно, любит Степана. Разве бы приехала из Полтавы в Сибирь, если бы не любила? Столько лет она искала Степана…
– Слышала: правление колхоза не пускает Степана на директорское место в совхоз? То-то и оно! Сегодня вот подъехал сам секретарь райкома.
Пойти бы, но страшно что-то. За одиннадцать дней Шумейка дальше Малтата никуда не ходила.
– Нет, не пиду. Степа еще обидится.
– Оно так, без согласования нельзя. – И пошел из избы – высокий, угловатый, белоголовый, как лунь, бывший полный георгиевский кавалер.
В ограде подошел к старухе. Подкинул усы вверх, предупредил:
– Гляди у меня! Ежлив будешь обижать Шумейку, гайку подкручу.
– Иль те по вкусу пришлась, лешак?
– Молчай, шипунья-надсада. Гляди! – И поднес к носу супруги свой увесистый кулак, величиною с детскую голову.
Аксинья Романовна попятилась: беда пришла!..
Андреянович вышел из ограды, оглянулся и плюнул. Самому ему невесело подле Романовны. Маялся всю жизнь – только и спасенье тайга-матушка, глухомань, колхозная пасека. Отчего такие разные люди проживают на белом свете? Один весь век шипит, суетится, тащит то отсюда, то оттуда, а зачем? Ужли в одном скопидомстве жизнь? Без веселинки – сердцу остуда.
Вечерело. Солнце только что закатилось, и по небу над Лебяжьей гривой расплылись багряные потеки. Потом и они померкнут, и настанет парная июльская ночь.
С пастбища серединою большака шли коровы. Пестрые, красные, пятнистые, черные, комолые, вислорогие.
