В черных лиственницах горы скрываются загадки времени. Челнаменте из вековых дубов стоял на обводном холме, а черный тополь касался крыши унывой и сыростью реки Малтата. Давно пораженный грозой, он выжил, прихрамываясь по двум стволам — древние крючковатые пальцы излечения, как стареющих рук, впились в крышу тесовой хижины....
Ее бы надо на ссылку отправить как по ее происхождению, так и по ее душе, а я ее заслонил своим авторитетом. Душой покривил перед партией! Вот какая вышла драматургия! А что получил? Полное непонимание! Она жила сама по себе, я сам по себе. Да еще тебя к себе притянула. Две жизни под удар подвела. Легко ли? И в тридцать седьмом самолично сделала показание на меня – наскрозь лживое. Можно ли такое прощать, и даже мертвым?
Анисья потупила голову, сдерживая слезы.
– Мне так тяжело, папа! Если бы ты знал!.
– Не принимай тяжесть на себя! Не принимай! – запротестовал отец. – Я к тому говорю, что, значит, итог жизни подбить надо. Чтоб в дальнейшем началась светлая жизнь. Такое настало время теперь. Ты вот придешь в Белую Елань, а на душе у тебя муть. Встряхнись! Ты должна быть светлая, как вот этот Татарский ключ. Потому – сына имеешь. Ему жить. Смыслишь?
И как бы в ответ на слова Мамонта Петровича сын Анисьи потянулся рукою к длинной гриве чалого Плутона.
– Мама, мама! Дай-ка, дай-ка…
– Э?
– Это конь, – пояснила мать сыну.
– Конь! – повторил сын.
– Удивительный вопрос! От горшка три вершка, а руку тянет к Плутону. Современность. Люди зреют не годами, а часами. Молодец, парень! Время – кровь жизни, не выцеди ее напрасно, пока сидишь на руках матери. Ну, садись с ним на Плутона, а я пойду пешком.
– Что ты, папа. Так дойдем.
– Бери тогда Плутона за чембур, а мне давай внука. Как его звать?
Анисья смутилась и ответила с запинкой:
– Дема.
– Э?
– Демид.
– Демид?! Позволь, позволь! Разве, э?
– Нет, нет, папа. Просто записала так.
– А по фамилии как?
Вот они самые неприятные вопросы, которых так боялась Анисья.
– На свою фамилию записала.
– Э?
– Головня. Другой у меня фамилии нет.
– Господи помилуй! А отчество?
Анисья ответила так тихо, что отец не расслышал.
– Как ты сказала?
– Мамонтович.
Мамонт Петрович от такой неожиданности чуть не упал.
– Не врешь?
– Я же говорю, записать могла только на свою фамилию и на свое отчество.
– И метрика честь честью?
– Все, все! И гербовая метрика, и сам Демид Мамонтович Головня налицо. Люби и жалуй, дед!
– Слава те господи! – воскликнул Мамонт Петрович, торжественно приподняв внука, как знамя. – Живет моя фамилия! Хоть я неверующий, а воспою аллилуя. Услышал бог мою молитву. Это же, это же событие государственного значения! Вот оно, у меня на руках, не Уголек, а целая Головня мужского рода.
