В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
— Забыл, как грязюкой мазали голову, чтоб помнил, откуда вышел!
— Распоясался, что и удержу нету! — послышалось откуда-то сзади.
— Сущий мироед! Дука[18]!
Стягайло от гнева покраснел, но молчал. Чувствовал, что криком сейчас не возьмёшь. У людей прорывалось озлобление, копившееся долгое время, и он знал, что ему надо дать выход, чтобы избежать взрыва.
За его спиной стягивались знатные казаки-богатеи.
— Кто там кричит на кошевого? А ну-ка выйди сюда! — заверещал Покотило.
— А кукиш с маком не хочешь?
— Иди сам сюда — обомнём тебе бока!
— Тихо, братчики! Тихо! — закричал Могила, видя, что запорожцы вот-вот вцепятся друг другу в чубы.
В поднявшемся шуме его не слышали.
Тогда вскочил Стягайло и гаркнул так, что глина посыпалась с потолка:
— Будет вам, иродовы дети! Нашли время для крика! Поразевали рты, как голенища, и думают, что их кто-то испугается! Заткнитесь, говорю!.. Разве я против того, чтоб этого человека принять в наш курень? Кто слыхал такое?
Кошевой выдержал паузу, внимательно прислушиваясь к затихающему ропоту.
Почувствовав лёгкое изменение в настроении толпы, ошарашенной таким неожиданным коленцем наказного, Стягайло немного понизил голос:
— Я сказал только, что в Мышастовском и Незамаевском куренях людей поменьше и не так тесно! Но если вам хочется принять его непременно к себе, так, по мне, — хоть всю гетманщину принимайте!
— Принять! Принять! — раздались голоса.
Казаки вмиг забыли о ненависти, вспыхнувшей в их сердцах. Кто-то намекнул, что новичку следовало бы ради такой оказии поставить товариществу бочонок горилки. Но тут вновь подал голос Покотило. Обида переполняла его, и ему хотелось хотя бы чем-нибудь пронять тех, кто оскорбил его самолюбие.
— Как же его принимать, когда у него и прозвища никакого нету? — спросил он."
"Однако настроение запорожцев уже улучшилось настолько, что они восприняли это как шутку. Кто-то крикнул:
— И вправду — треба прозвище!
— Треба! Треба!
— Так дадим ему прозвище!
— Дадим! Дадим!
— А какое?
Задумались казаки. Кое-кто наморщил лоб. Другие начали осматривать новичка со всех сторон, пытаясь к чему-нибудь прицепиться.
