В глубинах собственной памяти прячется таинственный пролог, словно капля воды в бескрайней звезде небес. Ничего подобного я не помню, но образы и чувства крадутся обратно, будто невидимые руки расшнуровывают замок надежды. Здесь царит атмосфера безудержной тьмы, где каждое слово обретает вторую жизнь в душевном огне, и каждый звук — откровением к темным измерениям....
Скоро она забудет, что такое сон.
И мечты. И надежда.
На левом мониторе — оба налетчика. Папочка наблюдал за их поведением, после того как он объявил о своем решении. Но они помалкивали, даже не переглядывались. Были все так же равнодушны друг к другу.
И все же Патрик успокаивал себя, считая, что братская любовь не умерла. Он не мог в это поверить. Она все еще была где-то там, готовая вспыхнуть от малейшей искры.
Было бы так досадно не увидеть, как один из них страдает при виде смерти другого.
Это испортило бы ему все удовольствие.
Он закрыл глаза, мечтая о сладкой минуте, когда он заберет жизнь одного на глазах другого. Этот драгоценный момент должен будет длиться так долго, как только возможно.
Он заранее наслаждался и другой мукой — болью Сандры в ту минуту, когда он убьет Рафаэля. Зародившаяся в ней любовь к нему — это истинное благословение.
Убийство — ничто. Наслаждение в другом.
Он разгорячился, расстегнул брюки, не сводя взгляда с правого монитора.
Он дорого дал бы, чтобы посмотреть на страдания родителей этой девочки.
Он очень хорошо их представлял. Их горе, их крики, их слезы.
Их безнадежность.
Как-нибудь потом надо будет похитить какую-нибудь мать вместе с дочерью.
Пересечь новую черту.
* * *Что ранило больнее всего?
Конечно стыд, никаких сомнений.
Не было никаких часов: ни наручных, ни будильника, ни настенных. Никакого способа понять, который час.
Сколько часов она просидела на этой кровати, которая не имела к ней никакого отношения? В этой комнате, которая ей не принадлежала… Среди этих грязных стен, которые держали ее в плену.
Все было таким грязным. Даже воздух, которым она дышала.
Сколько часов прошло с тех пор, как он ушел?
Он, конечно, должен был сейчас спать.
Насытившись, он уполз в свое логово и теперь переваривал содеянное в тишине и покое.
В то время как Джессика не могла даже заплакать.
Стыд. Это было самое болезненное. Заставлять себя подчиняться ему, снова и снова."
"По другую сторону стены они все слышали. Приказы палача, рыдания жертвы.
Все, что он заставлял ее делать, все, что она соглашалась делать.
Они все слышали, они все знали.
— Ты прочитала «Жюстину», моя голубка?
— Немного, но я не закончила.
— Но ты знаешь, что Рафаэль сделал с Софи, не так ли?
— Да, мсье… Этот маркиз, он ваш любимый писатель?
— Это мастер… Тебе понравилось то, что ты прочитала?
— Нет, мсье.
Он сказал, что у меня красивый рот. Что он провоцирует и возбуждает.
Он захотел большего, он всегда будет хотеть еще больше.
