В сердце Москвы возвышается старинное здание, словно древний архитектурный руины, окутанная таинственной историей. Крыши и разной этажностью корпусов образуют квадрат с двумя арками, создавая впечатляющий памятник архитектуры начала двадцатого века — не самой древней, но бесспорно знаменита. Внутри царит особый уют и свежесть ночи, словно дверь в другую реальность....
Говорили замечательные тосты, много шутили, смеялись…
И тут маме позвонили на сотовый. Она ответила… и изменилась вся в один момент. Преобразилась – другой человек!
– Нет! – взмолилась Полина. – Не надо, мам!
– Я ненадолго! – подхватилась легкой птичкой из-за стола Катя и ринулась в прихожую, на ходу что-то объясняя: – Я по делам, всего на пару часиков! И вернусь.
– Мам, нет, – строго сказала Полина и загородила ей входную дверь. – Только не сегодня, прошу тебя!
– Поленька, девочка моя, – заговорила с ней ласково мама и взяла ее ладони в руки.
Она вся светилась, глаза горели возбуждением, она даже дышала чаще, как от бега, в предчувствии, ожидании этой встречи, и вся уже была не здесь – там, с тем мужчиной, в той страсти и иллюзорной жизни.
– Я прошу тебя, мам, останься. Не уходи сегодня, – настойчиво, твердо, но все же попросила Полина.
И вдруг, в секунду, мама изменилась! Лицо сделалось жестким, пугающим, глаза сощурились, нос заострился и, сильно сжав ладони Полины, так, что ей стало больно, она прошипела пугающим голосом:
– Пусти!
– Пусти ее, – сказал папа.
Поля подняла на него глаза. За его спиной стояли обе бабули, бабушка Тома рыдала, а бабушка Аня обнимала ее за плечи и успокаивала. А папа, засунув кулаки в карманы, смотрел на Полину – бледный, осунувшийся буквально за пару минут, и по его лицу и позе было отчетливо видно, как беспредельно он устал.
– Пусть идет, – отпустил он маму и предупредил ровным четким голосом, без эмоций: – Только, Катя, если ты сейчас уйдешь, возвращаться тебе будет не к кому. Больше прощать, терпеть, помогать и спасать тебя я не стану, бороться за тебя не буду и жить с тобой в этом аду больше не хочу и Полинке не позволю.
Катерина выслушала все, что он сказал, не повернувшись, стоя к нему спиной, молча. Потом отодвинула с дороги Полину, открыла дверь и ушла.
А у Полины началась истерика.
Ужасная какая-то! Она рыдала, кричала что-то непонятное, вырывалась из рук отца, пытающегося ее успокоить, остановить. Перепуганные насмерть бабушки бегали по квартире и пытались делать что-то суетливое, непонятное – то начинали звонить в «Скорую» и бросали, то воду несли и оставляли на столе, накапывали сердечные капли, сами же их выпивали и плакали вдвоем.
Папа схватил со стола оставленный стакан с водой и плеснул его Полине в лицо.
