В сердце Москвы возвышается старинное здание, словно древний архитектурный руины, окутанная таинственной историей. Крыши и разной этажностью корпусов образуют квадрат с двумя арками, создавая впечатляющий памятник архитектуры начала двадцатого века — не самой древней, но бесспорно знаменита. Внутри царит особый уют и свежесть ночи, словно дверь в другую реальность....
Бабуля поднялась со стула, подошла к Полине, обняла внучку и прижала ее голову к своему животу, погладила по голове и спине, отстранила, посмотрела сверху вниз и улыбнулась:
– Обычно ты всегда… как ты это там говоришь? – задумалась она и усмехнулась, вспомнив, – «просекаешь», точно: просекаешь такие женские пакостные штучки сразу и безошибочно. Но сейчас ты любишь, совсем не знаешь, как жить с мужчиной и насколько ему можно верить, и боишься верить, поэтому и попалась на эту гнусность.
– Ба, – смотрела на нее страдальческими глазами Полина, – но как, как можно вот так, без всякой оглядки и тени сомнения, зажмурившись верить и ничего не бояться?
– Не знаю, – снова погладила ее бабушка.
– Может, ба! – подскочила с места Полина.
– А чего ты хочешь? – хмыкнула бабушка. – Чтобы он тебя нашел и догнал? Или спрятаться и все обдумать?
– Все обдумать! – тут же выбрала второй вариант Полинка и повторила: – Мне надо все-все очень хорошо обдумать.
– В таком случае тебе лучше уехать куда-нибудь и не говорить мне, куда, – посоветовала бабушка и более строгим тоном потребовала: – Но обязательно позвонить утром и доложить, что жива-здорова.
– А почему не говорить? – удивилась Полина.
Бабуля наклонилась поближе к ушку и, довольно улыбаясь, доверительно прошептала:
– Потому что я тебя сдам за милую душу, мне твой Ставров нравится.
– Ба! – возмутилась внучка.
– А что делать, – развела руки бабуля бессильным жестом, продолжая улыбаться. – На войне все средства хороши. А я воюю за счастье моей единственной внучки.
– Ба, но Ставров может оказаться совсем не таким хорошим, как себя позиционирует и ведет, – осторожно напомнила Поля.
– Может, – кивнула Анна Викторовна.
