Автор
В утренних сумерках автобус Говорова остановился неподалеку от заброшенного детского дома, и сразу же он был окружён вооруженными мальчишками. Внутри кабины происходило оживленное общение: "Стой! Пароль!", сопровождаемое жестами и неуклюжими взмахами автоматов. Здесь каждый знал свою роль, каждое движение было строго учтено, как будто мир в этой части города вымер....
Похоже, «Чужая дочь» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Не все! Ведь стоит ей только узнать про Лилю…
Стоп, Егорыч. Притормози!
И жалко Тасю до того, что сил нет, и… стоит только представить, что случится, если она нагрянет в Ветровск! Все кувырком пойдет у Говоровых. А Лилечка как же?.. Выдернет ее Таська из семьи и увезет… куда? В жалкую комнатушку при вокзальной чайной?
Таська изменилась. У нее не только язык малость заплетается – видать, контузия до сих пор сказывается, – у нее и лицо какое-то… полумертвое. Будто на все она рукой махнула. Будто ничего ей в жизни не надо.
А может, и впрямь не надо? А хлопоты о подросшей дочке – тем более?
Егорыч прикусил язык.
Тася тупо смотрела в стол. Вдруг какая-то женщина, сидевшая на соседнем стуле, тронула ее за руку:
– Слушай, присмотри за ребенком. А?
На руках она держала младенца, запеленатого в темное одеяльце.
– Я только за дом выскочу, а то невмоготу уже! – пожаловалась женщина.
Тася отпрянула:
– Я не умею!
Женщина посмотрела изумленно: мол, чего уж тут такого хитрого – ребенка на руки взять?
– Да он спокойный!
И, вскочив, уложила младенца на руки Таси.
– Сколько ему? – спросила Тася.
– Два месяца, – быстро ответила женщина и со всех ног припустила к выходу.
Тася беспомощно заморгала, но дитя к себе все-таки прижала и даже робко покачала, когда оно вдруг закряхтело.
Прошептала:
– Тшш! Тшш! – и откинула белый краешек простынки с крошечного личика.
Егорыч вытянул шею, посмотрел.
Ну, младенчик как младенчик, ротик, носик, глазки. Они ведь все на одно лицо, на мордашку на одну!
Тася вдруг чуть слышно замурлыкала какую-то колыбельную без слов.
Егорыч взглянул на ее лицо.
У нее только губы дрогнули – а у него сердце сжалось. Уже совсем другое лицо стало вдруг у Таси! Живое! Но столько боли на нем…
– Моей Лилечке было чуть меньше, – хрипло выговорила Тася. – Погибла она. Поезд разбомбило.
Она все эти годы считает дочку погибшей, прикинул Егорыч. А горе по-прежнему сжимает ей горло!
– Погибла? – пробормотал он. – А… погибла ты, нам сказали!"
"Тася пожала плечами: жива, мол, да проку-то что в такой жизни?
Она молчала, но Егорыч все ясно понял, будто сказано было.
Заволновался, заерзал, стиснул руки:
– А что ж ты, если ты его по-прежнему так любишь, что ж ты не искала-то его?
Тася глядела с таким удивлением, будто Егорыч ляпнул глупость несусветную:
– Что ты, я же знала, что у него семья!
Покачала ребенка, улыбнулась:
– Я и на фронте ни на что не надеялась. Просто любила – и все.
