В темноте рванувшийся из кабинета свет мелькнул в глазах Алексея Савельева. Он поднял голову и увидел перед собой бывшего военнопленного, чьи глаза словно полыхали тоской в потухшей дневнике. Ответ он уже готовил — повторение того самого рассказа, который выслушал не раз, отмечая каждую дату и деталь....
Черт, никаких следов, даже намека, откуда они взялись!
В дверь кто-то постучал, потом она открылась, и в щель просунулось вытянутое лицо:
– Здравия желаю, товарищ начальник.
– Чего тебе, Уханчук? – лейтенант Горченко явно был не рад посетителям.
Тот входить не стал, но просунул в приоткрытую дверь рваный лист с отпечатанным текстом:
– Вот, товарищ начальник, агитка немецкая. Рядом с казармой у курсанта отнял. Опознать легко, я ему ухо разодрал, сразу его признаете. Ну что, на махру сменяем хабар?
Владимир Горченко нахмурился:
– Зайди-ка, Уханчук, не стой у двери.
Высокий сутулый мужчина с лошадиным лицом, улыбаясь улыбкой, больше похожей на звериный оскал, блеснул металлическими зубами:
– Чего так, гражданин начальник, ругаешься. Я ведь добровольно пришел, помогаю, так сказать, отделу вашему, можно и поощрить.
Лейтенант уже сам встал и безо всяких церемоний затащил посетителя в кабинет:
– Вот что, Уханчук, первый раз у тебя вышло выманить у меня консерву за агитку. Но второй раз такой фокус тебе не провернуть.
Уханчук уже не скалился во весь рот, он шнырял глазами по сторонам, вжимаясь в стенку в ожидании удара:
– Кровью-то оно кровью, гражданин нача… товарищ лейтенант.
– Давай ближе к делу, Уханчук, – раздраженно подогнал урку оперуполномоченный."
"– Так я и раскладываю, как дело было, граж… товарищ лейтенант.
– Я эту консерву, между прочим, Уханчук, из своего пайка тебе отдал, – проворчал Горченко.
