— К вечеру пироги будут, — сообщила нам тётя Лена, прибежав из кухни и на ходу вытирая руки о перекинутое через плечо полотенце, — а пока так, состряпала, из того, что было!
— Да, — вспомнила мама, — нам же умыться надо!
— Точно! — всплеснула руками тётя Лена, — Да вы же ещё и с дороги! Я ж с соседями договорилась, как раз и помоетесь!
Обсуждая разом несколько тем, женщины, решив пустить меня первым, собрали чистое бельё и полотенце.
— Митрофан Степаныч! — застучала в дверь ванной тётя Лена, — Вы снова там⁈
— Да вот живот… — отозвался тот надтреснутым голосом, кряхтя, — сейчас выйду! Только вы того… не слишком задерживайтесь! А то я того… в штаны могу.
Ванная комната большая, с местами облетевшим кафелем, сифонит через вытяжку совершенно лютым образом, но после Митрофана Степаныча это за благо!
— Вот наше мыло, — поясняет тётя Лена, — мочалка…
Угукаю и, выпроводив её за дверь, быстро раздеваюсь, включая зафырчавшую воду. Намыливаясь, глазею по сторонам, но не медлю, памятуя о штанах Митрофана Степаныча.
Ванна большая, роскошная, с львиными ножками и, кажется, размером несколько больше привычных. Если бы не облупившаяся эмаль и бомжеватого вида антураж, роскошь!
А так… везде какие-то обмылки, будто пожёванные козами мочалки, сушащиеся полотенца и пелёнки, бритвенные принадлежности, офицерский ремень. Над унитазом, с высоким, под самый потолок, бачком, подписанные сидушки, числом семь штук — по одной на комнату, и аккуратно нарезанные квадратики газетной бумаги в картонной коробке на полочке.
Ну и, разумеется, тараканы… Большие, усатые, нахальные, чувствующие себя хозяевами этого влажного мирка. Гадость… но уже почти привычная.
Наскоро помывшись, вытерся и выскочил, освободив ванную Митрофану Степанычу и насекомым. Несмотря на спешку и тараканов, чувствую себя посвежевшим и даже, кажется, отдохнувшим!
Егор, которого аж распирает от присутствия меня, потащил по квартире на экскурсию, рассказывая о каждой комнате и её жильцах, нынешних и бывших. Слушаю его краем уха, ухватив только, что здесь пять семей, а в двух других комнатах живут по одному, и что у них очень мало народу, всего двадцать три человека, это очень здорово, и все им завидуют.
Глазею по сторонам, хватая образы московской коммунальной квартиры. Остатки дореволюционной роскоши, вроде старого паркета, за каким-то чёртом крашеного, и чугунных батарей, века, кажется, девятнадцатого, видны даже сейчас. Вообще, страна донашивает многое: дореволюционное, лендлизовское и трофейное.
