Кардинал Ришелье вас обвенчает… не правда ли, кардинал?
— С превеликим удовольствием, ваше величество, — сказал Ришелье, кланяясь. — Наш отважный д'Артаньян это вполне заслужил…
Король, дружески улыбаясь, воскликнул:
— А потом мы все вчетвером отправимся в какой-нибудь кабачок вроде «Головы сарацина» и выпьем там как следует…
— Если мне будет позволено поправить ваше величество, я предложил бы «Сосновую шишку», — сказал д'Артаньян. — Туда как раз завезли испанское вино, и колбасы там недурны…
— Ради бога, ради бога! Подождите минуточку, я сейчас повешу вам орден на шею, чтобы вы выглядели еще достойнее…
Он повернулся было к секретеру, но вместо этого схватил д'Артаньяна за шиворот и принялся ожесточенно трясти, крича:
— Сударь! Сударь! Сударь!
В одно мгновение бесследно исчезли и одна из роскошных зал Лувра, и король с королевой, и кардинал, а вместо этого обнаружился Планше, без особых церемоний трясший д'Артаньяна за ворот и тихо звавший: «Сударь! Сударь!» Однако прошло еще какое-то время, прежде чем гасконец окончательно уяснил, что высший орден Франции и маршальский жезл, равно как и решительная расправа короля с неверной супругой были лишь предрассветным сном, а на самом деле он лежал сейчас на кровати в гостинице «Кабанья голова» — почти полностью одетый, скинувший только сапоги и камзол.
Прежде всего он схватился за шею — но подвешенный на тонком ремешке мешочек с двумя подвесками был на месте, он только съехал под левый бок из-за того, что ремешок был чересчур длинный…
Отчаянно моргая, д'Артаньян всецело вернул себя к реальности, успев еще мимолетно пожалеть о привидевшихся в столь приятном сновидении наградах, коих ему во всамделишной жизни вряд ли дождаться с этаким-то королем, обязанным своим прозвищем не высоким качествам характера, а исключительно знаку зодиака…
— Что-то случилось? — спросил он озабоченно, видя удрученное лицо Планше, и, не теряя времени, вскочил с постели, принялся на всякий случай — вдруг придется срочно куда-то бежать? — натягивать сапоги. — Да не молчи ты!
От одежды Планше на три фута вокруг несло промозглой речной сыростью, а глаза были красные — похоже, нынче ночью верный слуга вообще не улучил минутки вздремнуть.
— Кажется, дела не особенно хороши, сударь, — сказал Планше. — Быть может, даже и плохи…
— Черт побери, это ты от англичан нахватался этих словечек! — вспылил д'Артаньян, натягивая камзол и через голову надевая перевязь со шпагой.