Автор
Евгения молча смотрела на своего мужчину, который нерешительно двигал головой. Она рухнула на колени возле кровати, как во сне, не замечая ничего вокруг. Звук закрытой двери лекаря подчеркивал скоротечность их оставшихся мгновений. Все будет завершено скоро.
Порой я ловила себя на мысли, что принц становится моим учителем, что я вновь смотрю на него широко раскрытыми глазами — как тогда, когда мы сидели на площади Антреи, держа овсяные лепёшки в руках.
Совет тоже был опорой. Чуть поредевший из-за отсутствия Неллера и Сарена, зато с Аделиком в новой дипломатической роли. Со святейшим они пока делили обязанности — я не бралась загадывать, сколько ещё Балуар собирается помогать нам и когда позаботится о том, чтобы передать кому-то и церковные дела. Оставаться без его мудрых наставлений отчаянно не хотелось.
Вести от его величества Дархема приносили регулярно. Сначал он написал о долге — что рассмотрел наши предложения и находит их приемлемыми.
А затем пошли новости о Сирхеме.
Опекун Маас не доехал даже до границы родной страны. Попытался скрыться в Бергуле — пока его не поймали. Собственный король обещал наказать бывшего посла по всей строгости и заточить в тюрьме. «До конца дней». Я отвечала, что полагаюсь на справедливость его величества и не смею что-либо советовать.
Маас вместе с группой просвещенных пришлось уехать — за ней прислали новый отряд сопровождающих. Однако… я не знаю, о чём говорила асхемкая принцесса с отцом и что хорошего рассказала о своём пребывании в Литании — но скоро Дархем написал, что готов вновь направить её к нашему двору. И если она не передумает со своими чувствами к Аделику, если мой брат не против сам, король благословит их брак.
Ал на вопросы о таком повороте событий некоторое время молчал — но наконец сказал, что считает Маас хорошей девушкой и достойной невестой, а остальное пусть покажет время.
Сарен уехал раньше, не дождавшись даже моей коронации — но я получала от него письма, в которых брат уверял, что у него всё хорошо. И что он ещё вернётся, ненадолго, как и обещал.
Шинар тоже много сидел над бумагами, слал голубей и гонцов в Маларию — а потом, к сожалению, отбыл на три недели, чтобы решить с отцом вопросы, для которых не хватало никаких чернил. Я скучала… неожиданно остро даже для самой себя.
Как и полагал Балуар, Теннир Суровый… воспылал к нашему союзу однозначной любовью. Обещал приехать вместе с сыновьями за неделю до нашей с Шинаром свадьбы, чтобы познакомиться с «будущей королевой двух стран» — что и сделал.
Вопреки слухам и сборному портрету литанийских хронистов, он оказался далеко не самым страшным мужчиной.
