Автор
В ночной Москве семья едет домой в ярко освещенных автомобилях. Водитель с умением рулит, курит и наслаждается красотой города, где все в тишине и свете. Монументы Москвы мерцают под прожекторами, создавая ощущение запоминающейся легкости и непринужденности.
Однако «жучок»-передатчик я мог слышать в офисе и в принципе в квартире у Даши."
"Но сообщать Даше, что отыскал ее сына, я не стал. Ее материнская оголтелость внесла бы в мои действия совершенно ненужную нервозность. Я вообще ни одному человеку не рассказал, что обнаружил Ленчика. Я задался, конечно, вопросом: «Правильно ли я поступаю? Может, следует передать информацию о местонахождении Ленчика в правоохранительные органы? Ладно: пусть в РУБОПе у хозар имеется информатор. Но ведь остается еще Петровка. Остаются мои друзья в моем бывшем отделении… Может, организовать силовую акцию по его освобождению?» Однако оперативное чутье подсказывало мне: не надо.
Я расположился в своем офисе, поставил передатчик на стол, слушал его шелест и хрипение – и ждал. На девяносто пять процентов работа сыщика состоит из ожидания.
Увы: львиная доля разговоров велась в Ленчиковых застенках по-хозарски. Я, естественно, не понимал ни бельмеса.
Вот в недрах квартиры-тюрьмы зазвонил-запиликал сотовый телефон. Хозарин-тюремщик ответил на звонок. И снова разговор пошел по-хозарски. Я по-прежнему ни черта не разбирал. Однако по тому, что тон Ленчикова сторожа подобострастно изменился, я догадался: звонит какой-то хозарский главарь.
В телефонном диалоге тюремщик трижды почтительно называл своего невидимого (а для меня и неслышимого) собеседника: «дары’тудун».«Дары’» – кажется, по-хозарски значит «дорогой» или «многоуважаемый». А вот «тудун»… Я вспомнил хозарскую иерархию и понял: в квартиру-тюрьму звонит один из тудунов, то есть кто-то из трех главных подручных великого хозарского хакана.
Леня Коноплев.В то же самое времяВ комнату вошел хозарин-тюремщик – тот, что выглядел более европейским, более симпатичным. Тот, что вел все «компьютерные» переговоры с Ленчиком. Его звали Хафиз. Его малопроницаемое лицо сейчас выглядело (насколько это было возможным) веселым, отчасти даже радушным.
– Жизнь твоя меняется, малъщик, – объявил он с порога. – В хорошем направлении меняется.
